В глубине стекла - Елена Искра

— Ой, Олежек, ты из себя идиота не строй! Из страны каждый год десятки миллиардов долларов за границу вывозят, только вокруг нефти такие суммы вертятся, что полмира купить можно. Денег у них нет! Да просто они плевать хотели на детей, на то, кто их и как учит. Не на своих, конечно. Своих они на Запад учиться отправляют. Но учителя-то, как же они позволяют себя так унижать? Почему вообще ещё работают?

— Ну жить-то нужно как-то, многие и не умеют больше ничего. Да и детей бросить — душа переворачивается. Ты понимаешь, когда они на тебя смотрят своими глазами, с верой в тебя какой-то смотрят, с надеждой… Как их подведёшь?

— Это да. У меня, когда я дома, бывает, Сашка, дочка моя, сядет рядом, прижмётся… Вот гады!

— Кто?

— Те, кто над нами измывается, кто на святых человеческих чувствах бабки клепает! Они же понимают, что детей совсем не бросят, что многие сами голодными останутся, а ребёнка накормят, что всегда, будут люди, которые даже без зарплаты детей учить станут. Не потому, что они святые, а потому, что они — люди. А раз так, то можно не зарплаты платить, а подачки кидать, чтобы с голоду совсем не повымерли. А остальные бабки можно с гораздо большей выгодой для себя использовать. Только знаешь, так ведь тоже нельзя. На вас же не просто плюют, они вас в глазах ваших учеников унижают. А какое уважение к таким учителям? Бастовать нужно!

— Ладно тебе, Серёж, кого сейчас этой забастовкой испугаешь? Шахтёры на Горбатом мосту сколько касками своими стучали? Несколько лет, кажется? И что? Да ничего!

— Тогда увольняться всем из школ надо!

— Я вчера и уволился.

— Погоди, ты что, серьёзно?

— Вполне.

— А как же то, что ты мне сейчас про детей говорил?

— Выперли меня, сам бы, наверное, не ушёл. — Тебя?! За что?!

— Посчитали, что не достоин детей учить.

— Ты?! А кто же тогда достоин?! Что за бред! Да они должны были Богу молиться, что ты со своей дури в школу работать пошёл! С образованием своим, со своими знаниями. Да и вообще… Я-то тебя знаю. Я бы таким, как ты, в голодный год пищу раздавать доверял. Не достоин! Может, ты шутишь?

— Нет, Серёга, не шучу. Ты меня не расспрашивай, как-нибудь сам при случае расскажу. В общем, я свободен и, если твоё предложение ещё в силе, могу приступать к работе.

— Погоди, погоди, ты меня прямо ошарашил. Предложение, конечно, в силе.

Они немного помолчали.

— Ладно, давай к делу, — Серёга встряхнул головой, как бы отгоняя лишние, ненужные мысли, — улетаем во вторник. Загранпаспорт у тебя с собой?

— Нет, откуда я знал.

— Занеси обязательно сегодня, до вечера. Меня во второй половине дня не будет, секретарше дашь, она ксерокопию сделает.

— А виза?

— Египет и Турция — безвизовые. Платишь прямо в аэропорту и получаешь разрешение на въезд. Так, теперь о зарплате. Первое время будешь тысячу долларов получать, плюс, конечно, командировочные в поездках.

— Ты же говорил — две, — улыбнулся Олег.

— Ну… Нет, две — это много, это — потом, — в Серёге уже проснулся рачительный хозяин. — Вот опыта поднаберёшься, тогда и посмотрим. — Он достал из сейфа несколько стодолларовых бумажек. — Это на экипировку. Приоденься поприличней, но по-летнему. В Египте сейчас уже жара, под тридцать бывает, в Турции, правда, попрохладней. Дрянь на рынке не покупай, вещи должны быть скромными, но фирменными, по ним о тебе судить будут, оценивать. И отношение к тебе будет соответственное. А у них глаз на шмотки намётан. Турецкий «Армани» от родного влёт отличают. Собирайся на месячишко-полтора, нам чуть не сорок отелей посмотреть нужно. Вот, пожалуй, и всё. Время вылета и всё прочее тебе секретарша сообщит. Да! Мобильник у тебя есть?

— Откуда?

— Купи обязательно. Где попало не бери, поезжай в сервисный центр. Да смотри, чтобы тебе роуминг международный открыли. Номер мобильника секретарше оставишь, она с тобой связь поддерживать будет. Если что, звони прямо мне. Дерзай!

Дни до отъезда пролетели быстро. За суетой сборов, встречи родителей, ахов, охов, семейных застолий, посвящённых приезду, плавно переходящих в такие же застолья, посвящённые отъезду, мысли о школе и Ольге не то чтобы исчезли, но отдалились, стали какими-то малозначительными.

Родители, конечно, удивились таким быстрым переменам в жизни сына, но постоянные встречи и расставания были для них скорее правилом, нежели исключением. «Я — моряк, а не бухгалтер, — говаривал в своё время отец матери, когда та начинала жаловаться, что видит его дома не больше трёх месяцев в году. — Знала, за кого замуж выходила — терпи!» Вот и теперь он только крякнул, узнав, что Олег через три дня улетает, но ничего не сказал. Мать, правда, всплакнула, но было это от радости встречи или от грустной перспективы расставания, сказать было сложно. По поводу ухода из школы комментариев тоже не последовало, мол: «Сам не маленький, разберёшься», но мама, сама бывшая учительница географии, одобрительно закивала головой.

Три дня, проведённые вместе с родителями, позволили Олегу сделать два открытия: во-первых, их ему очень не хватало, во-вторых, жить с ними он совершенно отвык. Конечно, было приятно, проснувшись утром, уловить сочащийся из кухни аромат жарящихся оладушек и свежесваренного кофе, ощущать на себе мамино внимание, приятно было поболтать за завтраком с отцом, почувствовать его рядом, такого мудрого, спокойного и надёжного.

Но одновременно он почувствовал, что их присутствие его несколько раздражает. Три года самостоятельной жизни, год в армии и два года, пока они были за границей, сформировали у него уверенное чувство независимости и кучу привычек, отказываться от которых ему вовсе не хотелось. Мать немедленно затеяла грандиозную уборку, со стиркой штор, выбиванием ковров, мытьём посуды, причём, естественно, стала впрягать в этот процесс Олега в качестве подсобного рабочего: «Сними то, подай это, сходи туда, сделай так-то». Олег ничего не имел против уборки, но привык все делать по-своему. И даже отцовское бодро-радостное «Подъём!» в понедельник утром, вызвало не ностальгические воспоминания о детстве, а раздражение. Он уже дано привык вставать сам, либо когда ему нужно, либо когда ему хочется. А в понедельник ему рано вставать было не нужно и не хотелось.

В общем, уезжая во вторник, он если и не испытывал облегчения, то уж тоску от новой разлуки не ощущал точно.

Первая поездка с Серёгой запомнилась ему особенно ярко. Потом было много других поездок, много других, более цивилизованных и ухоженных стран, но та, как первая любовь, врезалась в память накрепко обилием впечатлений, свежестью ощущений и непосредственностью восприятия, не отягощенного ещё способностью к ироничному сравнению.