Голд, или Не хуже золота - Джозеф Хеллер

— Она мне не так уж и нравилась, — ответил Либерман с безобразной непоследовательностью, а Голд с поразительным душевным спокойствием припомнил еще одну причину, по которой Либерман пребывал в настроении угрюмого и мстительного раздражения. Всего лишь две недели назад Либерман с помпой подал заявку на вступление в скучнейшую, умирающую консервативную организацию под названием «Молодые американцы за свободу» и получил отказ из-за возраста. На нем был галстук-бабочка в горошек, отлично гармонировавший с крошками и сальными пятнами; еще один Вечный жид, в элегической скорби провозгласил Голд, напялил на себя галстук-бабочку[143]. На Либермане, похожем на ощетинившегося зверя с глазками-щелочками, потертый кожаный пиджак сидел, как шкура. — У меня есть более важные дела, чем ты и твоя соль. Я хочу предпринять что-нибудь в связи с Китаем, коммунизмом и владельцами калифорнийских виноградников[144].

— А что случилось с Китаем?

— Там нет демократии, — раздраженно сказал Либерман, — и свободы печати.

— Черт возьми, — с напускным удивлением сказал Голд. — И что же ты надумал?

— Конечно же, манифест от своего имени в форме петиции со списком безоговорочных требований. Я буду настаивать на переменах. Мне надо опереться на имена.

— Можешь рассчитывать на меня. — сказал Голд.

— И специальный выпуск моего журнала, в котором ты и другие выражают мои чувства в двух тысячах слов.

— Сколько ты заплатишь?

— Ничего.

— На меня можешь не рассчитывать.

— Ты хочешь, чтобы девятьсот миллионов китайцев прозябали без политических свобод из-за того, что тебе жалко несколько долларов? Это же треть человечества, — со свирепостью взбешенного фанатика отвечал Либерман.

— Четверть, недоумок. А что насчет коммунизма?

— Я хочу немедленно приостановить его расползание по всему миру. Если необходимо, то и военной мощью.

— Чьей?

— Это я еще не успел додумать, — признался Либерман. — Но я готов сделать людям всего мира предложение, от которого они не в силах будут отказаться, — предпочтительную альтернативу, которая будет ими безусловно принята.

— Что же это за предпочтительная альтернатива?

— Это я тоже еще не додумал.

— А что насчет владельцев виноградников?

— Рабочие бастуют. Традиции нарушены, и потеряно уважение к принципам свободного рынка.

— И что же ты собираешься с этим делать?

Ответ Либермана не заставил себя ждать:

— Требовать правительственных субсидий.

— Рабочим?

— Владельцам. Чтобы помочь им нанести ответный сокрушительный удар по забастовщикам и дать им возможность объединиться и высоко поднять цены для стабилизации свободного рынка.

— В этом я тоже не участвую.

— Вот это-то мне и не нравится в тебе больше всего, — со злобой упрекнул его Либерман. — В чем, по-моему, твой главный недостаток? Ты прочтешь об этом в моей последней автобиографии. Ты всегда боишься недвусмысленно заявить, что принимаешь сторону существующего истэблишмента. Вот по этой причине ты и не можешь ничего добиться в жизни.

— Правда? — сказал Голд и с удовольствием добавил: — А я опять получил повышение.

— До кого? — завистливо спросил Либерман.

— Я должен хранить это в тайне.

— Ты все это время работал в Вашингтоне?

— Я там трахал девочек, — ответил Голд с загадочной улыбкой. — Большего я тебе не могу сказать.

— Трахал там девочек, — с вызовом выпалил Либерман. После этого последовала пауза, чреватая рвущейся из Либермана доверительной информацией. — Если я тебе открою одну тайну, — сказал он с несвойственной ему сдержанностью, — то ты мне расскажешь? — Он продолжал лезть со своей исповедью даже после того, как Голд ответил «нет». — Ты обещаешь никому — ни слова?

— Я унесу это, — сказал Голд, — с собой в могилу.

— У меня тоже были девочки, — сказал Либерман, ерзая от чувства неловкости. — Я отвечал на объявления о сексуальной помощи, которые мы печатаем в конце моего журнала. Я могу проверить самых лучших из них еще до публикации объявлений. Я был просто поражен тем, как это просто и сколько желающих. Я и не думал, что женщинам тоже нравится секс. Конечно, — сказал Либерман, переходя на доверительный шепот, в котором слышались разочарование и извинение, — это не всегда самые красивые девочки в мире.

— Черт возьми, — сказал Голд.

— ЧЕР-РТ возьми! — сказал Голд в ответ на предложение Ральфа выбирать из государственного секретаря, посла при Сент-Джеймсском дворе, генерального прокурора Соединенных Штатов или директора ЦРУ в обмен на его «Мы не общество, или Наша бесплодная соль земли».

— На твоем месте я бы согласился на государственного секретаря.

— Но я же ничего не знаю, — с сомнением в голосе сказал Голд, — и у меня нет опыта.

— Это никогда не имело значения, — сказал Ральф.

Такая возможность казалась вполне вероятной.

— Ральф, я и правда вскоре могу быть назначен государственным секретарем, если решу, что мне это подходит?

— Практически я могу тебе это гарантировать, — сказал Ральф, — хотя полной уверенности у меня нет. Больше, чем это, сейчас я тебе сказать не могу.

— А сенат меня утвердит? — спросил Голд. — Большинству из них я даже не известен.

— Это и дает тебе огромные преимущества, — сказал Ральф. — Как ты красноречиво утверждаешь это в своей статье, Брюс, чем больше мы знаем о кандидате на государственную должность, тем меньше он заслуживает нашей поддержки, а идеальным кандидатом в президенты всегда является человек, о котором никто в стране не знает абсолютно ничего.

— Ральф, — воскликнул Голд, — это была саркастическая шутка, сатирическая игра ума.

— Мы воспринимаем это, — сказал Ральф, посмотрев на Голда укоризненно-мрачным взглядом, — как абсолютную истину и уже учитываем ее в наших планах на будущее. Жаль, что твое имя мелькало в газетах, а то ты бы мог стать нашим следующим кандидатом в президенты. Соглашайся на государственного секретаря, Брюс, по крайней мере пока. Для тебя это будет первой ступенькой.

— А что мне придется делать? — спросил Голд.

— Ничего, — сказал Ральф. — И у тебя будет большой штат помощников. У тебя будет заместитель помощника государственного секретаря с картой, на которой он будет тебе показывать все столицы мира, и еще один, который знает имена ответственных должностных лиц, так что тебе даже не придется обзванивать газеты, чтобы выяснять это. Если ты только не захочешь занять себя какими-нибудь делами, тогда ты сможешь вмешиваться в любые вопросы, в какие только пожелаешь.

— А смогу я определять политику?

— Сколько угодно.

— Внешнюю политику?

— И внутреннюю тоже. Если у тебя хватит сноровки.

— Сноровки?

— Конечно, — сказал Ральф. — Брюс, ты знаешь президента не хуже, чем его знаю я…

— Я его ни разу не видел, — холодно внес поправку Голд.

Ральф, казалось, был ошеломлен.

— Разве он не был на дне рождения твоей старшей сестры?

— Там был я. А он уехал в Китай.

— Но я водил тебя на встречу с ним в Белый Дом после того, как ты так здорово поработал в комиссии, верно?

— Он в это время прилег вздремнуть.

— Да, пожалуй, тебе придется с ним встретиться по крайней мере раз, прежде чем он объявит о твоем назначении, — сообщил Ральф. — Надеюсь, против этого ты не будешь возражать.

— Думаю, не буду.

— Вообще-то лучшее время перехватить его, это когда он начинает клевать носом и хочет прилечь вздремнуть, — сказал Ральф. — В это время все просто рвутся к нему, и тут нужно быть попроворнее. Этот президент слишком занят, чтобы тратить время на жизненно важные вопросы, к которым он потерял интерес. Хотя мы и подозреваем, — доверительно сказал Ральф, бросив перед тем обеспокоенный взгляд на стену, — что он нередко потихоньку пишет еще одну книгу, когда ему полагается спать. Если ты придешь к нему с предложениями по своей политике, когда у него сна ни в одном глазу, то, может быть, тебе и удастся привлечь его внимание. Тогда и добивайся своего, только дождись, когда у него глаза замутнятся и он начнет зевать. Если ты рядом с ним, когда он задремывает, то ты сможешь получить его санкцию на проведение практически любой политики, какая тебе нравится.

— А если, — сказал Голд, — это плохая политика? Если я ошибся?

— В правительстве, — ответил Ральф, — нет такого понятия как ошибка, потому что на самом деле никто не знает, что будет дальше. Ведь в конечном счете, Брюс, все намеченное не сбывается. Я был бы бесплодной солью земли, если бы не знал этого.

— А если эта политика провалится?

— Провалится так провалится. Идеальных людей не бывает.

— И все же, если она провалится?