Красота красная - Аранца Портабалес

Укладывая одежду в сумку, Коннор не отрывал глаз от телефона. Но и когда он отправился на кухню попрощаться с родителями, мобильный по-прежнему молчал.

Маруха и Уилл ждали его. Сначала Коннор хотел сослаться на срочное дело, но тишина мобильника в его кармане затмила все, и он почувствовал, что больше не может лгать. Лгать самому себе. Поэтому поцеловал свою мать, обнял отца и просто сказал:

– Я вернусь на следующей неделе.

В машине Коннор не стал включать музыку. Он проехал мимо объездной дороги в Санхенхо и продолжил движение в сторону Сантьяго.

Это заставило Коннора задуматься о предыдущей субботе. Они с Лией провели вместе два часа в полном молчании. Коннор вспомнил, как она пробежала пальцами по его профилю, как слепой, который общается с миром посредством прикосновений. В каком-то смысле Лия и была такой. Слепой. Неспособной видеть мир глазами, но сохраняющей каждую деталь в своем воображении. Перед мысленным взором мгновенно предстал образ огромного дерева, которое она написала в «Родейре». Кровь. В какой степени кровь присутствовала в ее жизни? А в доме ее матери? Не требовалось быть психиатром, чтобы понять одержимость семейства Сомоса кровью. Включая Ксиану.

Коннор отбросил эту мысль. Он не желал думать о Лии как об убийце. В основном потому что это не входило в его компетенцию. Даже будь это так, какая разница? Коннор коснулся своих губ точно так же, как она прикасалась к ним в предыдущую субботу. Все было бы проще, если бы он влюбился в Лию.

Если бы он бросил ее лечение и пригласил на свидание безо лжи, без оправданий. Только вот он не влюбился в Лию. Коннор чувствовал себя ребенком перед огромной головоломкой, желающим соединить части воедино, но не в силах сделать это в одиночку. Нет, он не влюбился в Лию. Влюбиться – это совсем другое дело. Или, может, Коннор уже не помнил, что испытывал, когда был влюблен. Возможно, ему следовало поинтересоваться у Эллисон, каково это – любить кого-то другого. Или не испытывать этого чувства. Возможно, все дело в этом. Перестать чувствовать. Перестать испытывать жалость, печаль или гнев и заменить их чем-то таким, что называлось любовью, но не было ею.

Нет, он не влюбился в Лию, поскольку являлся ее психиатром. Хотя порой казалось заманчивым забыть об этом.

Коннор уже прошел мимо Падрона, когда заметил вибрацию телефона в кармане. Он не вынимал его, пока не остановился у платежного терминала. Одной рукой протянул мужчине в будке купюру в десять евро, а другой взял мобильный и быстро взглянул на экран.

«Все нормально, Коннор. Мы в Сантьяго, на кладбище. Лия осталась. Приезжайте в понедельник, если хотите».

Лия осталась.

Одна.

Она осталась одна.

Она была одна.

Коннор машинально взял бумажку, которую протянул ему служащий пункта взимания платы за проезд, а затем до упора нажал на педаль газа по направлению к первому же повороту.

Кровавая жертва

Бывают дни лучше других. Дни, когда просыпаешься, почти забывая, кто ты есть. Не испытывая ничего, кроме желания встать с постели, надеть старую футболку и джинсы и спуститься в студию. Взять кисть и закрыть глаза, держа их открытыми. Разбить мир на калейдоскоп красок. Потому что холст – это единственное, что имеет значение. Единственное, что придает всему смысл. Белая гладкая поверхность, которую ты заполняешь всем, что у тебя осталось внутри. Потому что на поверхности размером семьдесят четыре на девяносто два сантиметра помещается «Звездная ночь» Ван Гога. Никто не представляет, что помещается внутри чистого холста. И только я знаю, что не помещается. Не помещается все, что тебя ранит, скрытое осознание того, что ты сделал, и что напоминает тебе о том, каким несовершенным существом ты являешься, когда не стоишь перед мольбертом.

Вот почему хороши дни, когда ты встаешь, ни о чем больше не думая, кроме как о том, чтобы взяться за холст и кисть. И в такие дни, когда единственное, что имеет значение, – это по-настоящему закрыть глаза на мир, можно забыть о той гребаной жизни, которой предстоит жить. Ты способен забыть, что иногда существование ставит тебя на распутье, на котором одно-единственное принятое решение изменит ход твоей жизни. И жизни других. Забавно думать о том, как в твоих руках было нарисовано будущее всех людей, которых ты любишь.

И сегодня не один из таких дней.

Сегодня другой день. Настает день, когда я должна осознать ошибки, которые совершила. Последствия этих ошибок. И я мысленно возвращаюсь в тот аэропорт. К Тео, который обнимает меня. Я снова зарываюсь лицом в его шею. «Поклянись, что вернешься». И я понимаю: именно тот момент изменил нашу жизнь. И мне интересно, что произошло бы, если бы я сдержала свое обещание. Если бы вернулась к Тео. Я сама решила. Ради всех. Ради Тео. Ради Сары. Я создала Кси. Я уничтожила ее. Если бы я вернулась назад, Кси не родилась бы. Ничего бы не случилось. Я была бы здесь, с Тео. И образа Кси, плавающей в море крови, не существовало бы.

Только вот невозможно вернуться в прошлое.

Так что это была моя вина. «Бедняжка Лия. Такая артистичная, такая нежная, такая чувствительная». Я слышу презрение в голосе сестры.

«Ты должна была умереть».

«Мне бы хотелось, чтобы это тебя обнаружили с перерезанным горлом».

Так что сегодня не один из тех дней, когда мое единственное желание – рисовать. Сегодня один из тех дней, когда я знаю, что в мире нет холста, который заставил бы меня забыть, что мы с Сарой больше не одно целое. Что-то сломалось, и исправить его уже невозможно. Из-за меня. «Амородио. Клубничная любовь-ненависть».

Сегодня один из таких дней, поэтому я знаю, что мне придется пройти мимо двери студии. Отправиться в ванную и найди лезвие. Или на кухню, и взять что-нибудь, что позволит мне сделать то, что я, не сомневаюсь, должна сделать. Чтобы замкнуть круг.

Принести кровавую жертву.

Я закрываю глаза и представляю, как мама заливает пол краской. И валявшуюся на полу тетю Амалию в белой ночной рубашке. Мамин фотоаппарат.

Кровь.

Я помню, как Сара вела меня за руку до самого дома. До кухни. Взять нож. Вонзить нож в руку. «Теперь ты». Я помню, как меня парализовало от страха. «Ты должна это сделать». И я сделала это.

Мы соединили нашу кровь. Кровь. Как тот красный гроб, в котором лежала