Избранные - Виктор Голявкин

Работал он в поселковом магазине продавцом, его каждый знал. Да и как не знать, если каждый к нему обращался за покупками. Отпускал он медленно, чем даже в раздражение некоторых приводил. Может быть, прозвище оттуда и пошло, а может, не оттуда.

Он стоял за прилавком, отпускал товар и в это время ничего не думал постороннего, а только что положено: считать, сдачу давать, на весы смотреть. Да иначе оно и быть не могло, раз работа такая, да народу тем более полным-полно, на весь поселок магазин единственный. Правда, еще директор был, он тоже иногда товары отпускал, да только директор — он директор и есть, не будет же денно-нощно стоять за прилавком. Иногда ругал он Канителя Сидоровича за его нерасторопность, бывало, скажет: «Да пошевеливайся ты, мать твою! Как в гробу ворочаешься». Насчет ворочания в гробу — любимое директорское выражение, образно, конечно, выразительно, выпукло. Канитель Сидорович начинал смеяться тоненько и долго, слыша такое по своему адресу, и головой мотал, показывая, что он восхищен директорским словами. А вообще на слова он внимания не обращал, как было сказано.

Про слова директорские он жене рассказывал и стал смеяться, а она махнула рукой, да ну тебя, мол, не до тебя, и ушла за водой, а он долго еще смеялся, и сын подошел к нему и стал тоже смеяться долго и от души.

Выдался самый веселый вечер, веселее, пожалуй, и не было, если не считать одного вечера, когда он со смеху покатывался, узнав, что жена утром грибы на столе искала, да и не нашла, а он в этот день ни одного гриба в лесу не нашел. Иногда хоть один гриб да найдет, а тут ни одного.

Надо сказать, Аделаида Матвеевна все в доме делала справно, по хозяйству хлопотала ревностно, только на грибы сердилась (столько, мол, грибов каждый день!), а на самом-то деле не сердилась, а только перед соседями показывала, вроде ей грибы надоели.

Канитель Сидорович с работы шел прямо к качелям, а потом уж ел.

Качели были готовы, но чего-то недоставало в них. А чего, он не знал, и это так ему запало в душу, хоть помирай. Он качели со всех сторон рассматривал, ходил вокруг и голову вбок клонил, не хватало чего-то… не хватало, а чего не хватало — бог знает!

И вдруг однажды душа его озарилась непонятным доселе светом, новой радостью, — а пришла ему мысль покрасить качели в красный цвет. У него на глазах даже слезы появились от этой мысли. Представил он себе, как будут сверкать качели красным цветом среди зелени деревьев и кустов. Именно этого как раз и не хватало. Да и вправду было бы красиво. Встала перед ним только проблема краски. В поселковом магазине такой краски не было, кое-какая там была краска, но не та вовсе, какая ему представлялась. А представлялась ему краска яркая, такая красная, красней которой и быть не может.

В ту ночь ему снились разноцветные качели, и в крапинку, и в полоску, и в яблоках, и другие. Они медленно проплывали, как лодки, и все плыли и плыли по реке, а в каждой сидело по сыну. Качели были разные, а сын был один и тот же, его сын…

В воскресенье он не пошел за грибами, наверное, впервые за много лет не пошел в самое грибное время, а поехал в город за краской. И жене не сказал зачем, а якобы за грибами.

Он привез краску в полдень, и жена удивленно смотрела на него, когда в дверях появился он с большой банкой.

Он поставил банку на пол, лицо его светилось радостью, а сын стал катать банку по полу в восторге.

И все обыденное перемешалось и спуталось, и не было грибов на столе. А жена была уверена, что это банка тушенки, и смекнула сразу же, что неплохо было бы мясо с картошкой перемешать, раз грибов нет…

Солнце было сквозь деревья на качели. Канитель Сидорович красил их, и они покачивались со скрипом. Качели загорались на солнце, и было радостно. Сын стоял поодаль, наблюдая за отцом восторженно. А мать сидела тут же на траве. Испытывала она тревожное чувство: не было утром грибов на столе, и что-то изменилось, значит.

Появилось торжественное и цветное…

ВЕСЕЛЫЕ РЕБЯТА

Телевизор не работает, вечер пропащий, настроение низкое, пью чай, смотрю в окно, мечтаю вторично жениться.

Звоню в телевизионное ателье на другой день, спрашиваю техника, интересуюсь, почему он вчера не пришел, а он мне весело отвечает, что перепутал мой адрес.

— А вы больше не перепутаете? — спрашиваю.

— Любой человек может перепутать, — говорит он весело, — вы что, никогда ничего не путали?

— На всякий случай я напомню вам адрес, — говорю.

— За кого вы меня принимаете? Если вы будете во мне сомневаться, я к вам вообще не приду.

Я испугался.

— Ладно, ладно, — говорит, — не бойтесь, приду.

— Когда?

— Когда будет время.

— Видите ли, — говорю, — у меня такое положение… Я не женат, один… меня дома не бывает…

— Не хотите ли вы, чтобы я вам невесту подыскал? — смеется.

— Видите ли, я вчера отпросился с работы… вас ждал… а вы… э… как бы вам объяснить… не пришли…

— Я приду, — говорит он весело.

— Видите ли… я сегодня тоже с работы отпросился…

— Ваша работа меня не касается, мой дорогой!

— Так я для того сказал, чтобы вы… ээээ… поняли… что я с работы отпросился.

— Что же, по-вашему, я ничего не понимаю? Не меньше вашего понимаю. Не понимал бы, так меня бы на такую работу не посадили. Ясно? Эх, вы, товарищ дорогой! У вас своя работа, у меня своя. Вы на своей работе — я на своей. Вы за свою работу отвечаете — я за свою…

— Совершенно справедливо… Я, видите ли, к тому клоню, что… э… как бы вам объяснить… я один в том смысле, что никого нет дома.

— Вот и женитесь, раз никого дома нет. Жена будет дома сидеть, и телевизора не надо.

Смеется.

— Я… эээ… имею в виду, когда, в какое время ждать вас?

— Вы, мил человек, или не понимаете, что такое «жди», или притворяетесь?

— Довольно растяжимое все-таки понятие… эээ… разве нет?

— Да что вы все «э» да «э», неужели непонятно?

— Я хотел, простите, только спросить: сегодня ждать или завтра?

— Факт, завтра! А сегодня вы еще жениться успеете!

Смеется.

На всякий случай напоминаю ему, что завтра я в третий раз с работы отпрошусь, а он в ответ продолжает смеяться.

Весь следующий день сижу дома, но он не появляется.

Иду сам в ателье, в четвертый раз отпросившись с работы.

— Где он? — спрашиваю.

— По домам ходит, — отвечают.

— Что-то у меня дома его ни разу не было.

Они смеются.

— Может, он сейчас к вам пришел, а вы к нему пришли…

Я кричу:

— У нас новый район, и обслуживание должно быть новое, на самом высоком уровне!

Просто с ужасом на них смотрю, вот-вот засмеются.

— Идите себе домой, он, наверное, вас сейчас возле дверей дожидается…

— А если его там нету, что тогда? Что тогда должен я с вами сделать?!

Они смеются.

— Всякое бывает, товарищ, сами знаете, всякое бывает…

— Очень странно, — говорю, — видеть вас смеющимися на рабочем месте… Я один, и мне трудно…

Они смеются:

— У некоторых по восемь человек детей, им нетрудно, а вы один и вам трудно? Давно бы сюда притащили ваш ящик, чем портить нам настроение.

— Никакой возможности нет тащить ящик мне одному. Я уже объяснял вашему товарищу технику, что с некоторого времени не женат, и в силу этого ежедневно отпрашиваюсь с работы…

— У вас одного почему-то все не в порядке, вон у него тоже на прошлой неделе жена в армию ушла… Покажись-ка, Алеша, товарищу заказчику…

— Что вы чушь несете!

Они смеются.

— Безобразие, и больше ничего!

— Кричите себе на здоровье! Вы нам телевизор покажите, мы его починим. А то дома сидит, а мы знать должны, что у него там творится. Вон, гляди, бабка приемник принесла. Сама небось тащила, бабуся?

— Сама, родненький, прохожий помог…

— Молодец, бабуся! Прохожий молодец! Человек человеку друг, товарищ! Верно, бабка? Гляди, старуха дряхлая сама притащила, а ты в сто раз здоровей, притащить не можешь, дома сидишь.

— У вас же объявление висит… реклама: черным по белому… то есть красным по белому… не в том суть… звоните, мол, звоните…

— Мало ли что там написано!

— Как это?

— Да что вы все удивляетесь, гражданин хороший? Давай, бабка, приемник, золотая бабуся, небось пережгла? А вам стыдно, товарищ!

Смеются.

— Ишь ты, лодырь какой, — кричит бабка, — трудиться не хочет!..

— Так ведь объявление-то висит, — говорю.

— Я неграмотная, — говорит бабка.

— Но мы-то люди грамотные, — говорю я.

— Больно все грамотные стали, — говорит бабка.

— Правильно, бабуся, так его!

Смеются.

— Ну знаете… — говорю.

— Знаем, знаем. — Смеются. — Нас не хочешь слушать, старого человека послушай, больше тебя на свете старая прожила, не меньше тебя в жизни разбирается.