Буржуазное достоинство: Почему экономика не может объяснить современный мир - Deirdre Nansen McCloskey

от Чикаго и Мельбурна до Кейптауна и Одессы. Британия была привязана к миру, как Гулливер к земле, сотней крошечных ниточек, благодаря совершенствованию океанского судоходства (железные, а затем стальные корпуса; пароходы, а затем пароходы с перегревом, две трети из которых были построены на Клайде; широкие каменные, а затем бетонные набережные; паровые, а затем дизельные порталы для перегрузки грузов). Производство зерна на Украине и на американском Среднем Западе уже в 1850-х годах могло накормить города индустриальной Британии. А цены на пшеницу в Британии были ограничены еще раньше. Нельзя рассчитывать эластичность спроса и предложения, исходя из предположения, что цена устанавливалась внутри страны - ни в XVII веке, ни, тем более, в XIX. Как недавно утверждал Джеффри Уильямсон, любое чисто экономическое воздействие на британскую экономику должно было осуществляться через изменение относительных цен. А относительные цены, как он также заметил, все больше становились международным делом.

 

Глава 24.

 

Торговля, таким образом, была важным контекстом британского роста (и китайского, и многих других). Поллард, опираясь на статистику Пола Байроша, отметил, что доля населения, не занятого в сельском хозяйстве, которую Британия имела в 1790 году, была достигнута на континенте Европы только в середине ХХ века. "Британская индустриализация происходила на фоне отсталого мира, британская экономика специализировалась ... на мировой экономике [таким образом], который уже не был открыт для более поздних участников. . . . Различные по отношению к окружающей среде условия, в которых происходила индустриализация сначала в Британии, затем у первых последователей, а потом у более поздних, оказали глубокое влияние на их реальную историю". Он приводит в пример протекционистскую панику, вызванную "засильем" британского экспорта на Континент в 1815-1817 годах, которая оставила "шрам на психике [Континентальной] Европы, на заживление которого ушло почти два поколения". Тем временем Пруссия стала протекционистской.

Однако торговля не была двигателем роста. Торговля объясняет некоторые закономерности производства, но не его масштабы. Возвращаясь к более ранней метафоре, можно сказать, что она объясняет, насколько далеко море поднимается в устье реки во время прилива, но не объясняет сам прилив. Мокир приводит наиболее четкий пример. Основной аргумент заключается в том, что внутренний спрос мог занять место иностранного (ранее Мокир аналогичным образом показал, что "шуфрирование" внутреннего спроса не более перспективно). Конечно, британцы не могли бы носить то количество хлопчатобумажного текстиля, которое производилось в Ланкашире при его наибольшей производительности. Хлопковые дхоти, предназначенные для рабочих Калькутты, не стали бы модными в магазинах "Маркс и Спаркс" на Хай-стрит, Солсбери или Абердина. Однако в этом случае ланкастерцы сделали бы что-то другое с трудом и капиталом, ресурсами и гениальностью, занятыми в производстве хлопчатобумажного текстиля. Как выразился Хьюм в 1740-х годах, "если чужаки не хотят брать какой-либо наш товар, мы должны прекратить работать над ним". Разумеется. Однако, продолжал он (еще раз предвосхищая современную экономику), "те же самые руки обратятся к некоторому переделу других товаров, которые могут быть востребованы дома". Вернее, будут востребованы дома, поскольку именно так, словно невидимой рукой, будет направляться альтернативная занятость. Предложение, направляемое ценами, создает свой собственный спрос за счет расходования полученного дохода, и цены корректируются, чтобы очистить рынок. Так обычно и происходит. Мир, в котором рынки примерно не очищаются, был бы миром с массовой безработицей образца 1930-х годов. Экспорт хлопчатобумажных тканей - это не чистая прибыль. Прибыль приобретается за счет чего-то другого, что Британия могла бы сделать, например, построить больше домов в Чешире или производить больше шерстяных тканей в Йоркшире.

Рассмотрим альтернативные издержки производства американского медицинского оборудования для экспорта. Питтсбург не производит такие вещи из воздуха. Чтобы произвести магнитно-резонансный аппарат, продаваемый, скажем, в Финляндию, питтсбуржцы отвлекают труд, капитал, природные ресурсы от других потенциальных видов занятости, местных или иных, например, от получения дополнительного образования в Питтсбургском университете или от переезда в Филадельфию и производства большего количества конфет. Экспорт - это не то же самое, что новые доходы. Это новые рынки для экспортируемых товаров, т.е. новые способы получения импортируемых вещей, а не новые доходы. Это способ приобретения сотовых телефонов Nokia путем осыпания финнов американской техникой, телекоммуникационным оборудованием и запчастями, самолетами и запчастями к ним, компьютерами, периферией и программным обеспечением, электронными компонентами, химикатами, медицинским оборудованием, сельскохозяйственной продукцией, облигациями и гравированными кусочками бумаги (стоимость изготовления которых составляет 4 цента каждый) с надписью "доллары".

Производство сотовых телефонов в Америке для американцев ("Buy Ameri-can") для американцев гораздо хуже. Но это не катастрофа. Американский национальный доход не упал бы до нуля, как воздушный шар, если бы мы не торговали с Nokia. (Motorola будет рада объяснить вам этот момент). С учетом инноваций (которые дают больше всего) источником богатства является специализация и торговля внутри страны, независимо от того, продает ли она снегоходы эскимосам или телевизоры жителям Небраски. Внутренняя эффективность – это то, что выводит нас на кривую производственных возможностей, как говорят экономисты (а инновации сдвигают кривую). Чтобы выжить, вашей стране, городу или даже, в крайнем случае, вашему собственному домохозяйству не обязательно торговать с чужаками. Каждый из нас может быть инновационным и бдительным Крузо на своем острове и выживать, не экспортируя и не импортируя. Это очевидно для крупных, инновационных стран, таких как Франция или США, которые могут гораздо лучше, чем "выживать" без внешней торговли. Жители Соединенных Штатов или Франции могут добиться очень высоких доходов, занимаясь инновациями и торгуя только с другими американцами или французами в пределах своих границ, если протекционисты убедят их сделать это (как в более ранние эпохи убеждали обе страны, и до сих пор убеждают в отношении некоторых отраслей сельского хозяйства).

Иными словами, примитивное убеждение большинства неэкономистов в том, что внешняя торговля является единственным источником богатства, что деньги должны каким-то образом приходить извне, чтобы раздуть экономику и сделать нас богатыми, ошибочно. Ошибка видна в утверждении, что субсидирование нового спортивного стадиона "принесет доллары в общество". Дополнительные доллары выгодны только локальному владельцу земли. Они никак не влияют на вознаграждение мобильного труда и капитала, которые приходят сюда за фиксированное вознаграждение, определяемое в более широкой экономике. Общественное мнение обманывают, заставляя голосовать за стадион, потому что оно слышит о "мультипликативном эффекте". Эта фраза звучит как техническая экономия, но только глубоко заблуждающийся экономист считает, что мультипликативный эффект работает в любых условиях, кроме условий массовой безработицы. Силу убеждения в том, что внешняя торговля является единственным источником богатства, можно увидеть на примере роли экспорта товаров в политической экономии Исландии или экспорта вообще в политической экономии Японии, а