Роковое наследство - Поль Феваль

Над диванчиком развешаны гитара, бубен, кларнет и охотничий рожок. В комнате стоит несколько соломенных стульев, какие часто можно увидеть в соборах. Почти всю свободную стену занимает красное полотнище. Оно настолько огромное, что его пришлось со всех сторон подвернуть. До того как стать гобеленом, оно, без сомнения, служило вывеской или занавесом какому-нибудь ярмарочному балагану. Нарисованы на нем были всевозможные чудеса циркового искусства, но особенного внимания заслуживал медальон в самом центре картины. Внутри полукруглой рамки, щедро украшенной цветами, красовалось изображение огромной женщины атлетического сложения.

Она лежала на спине, беззастенчиво выставив на всеобщее обозрение свой пышный живот; пупок женщины был прикрыт булыжником, причем не из соображений стыдливости, а лишь потому, что этот самый булыжник должен быть вот-вот расколот прямо на животе прекрасной дамы.

Слева и справа от нее стояли огромные дикари, этакие Гераклы с молотами в руках, которые как раз и намеревались исполнить вышеозначенный замечательный трюк.

Вокруг вьется ленточка с золотыми буквами, складывающимися в следующую надпись: «Исполняется с разрешения властей. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Госпожа Леокадия Самайу, вдова, первая цирковая артистка всех столиц Европы, выступает сегодня специально для вас».

У противоположной стены на каминной полке стоит фарфоровый поднос, украшенный китайскими фигурками, на котором вместо часов возвышается рупор необыкновенно внушительных размеров, поставленный раструбом вниз. Довольно эффектная композиция, не правда ли?

Прихожую загромождают то ли две, то ли три маленькие железные печки и всевозможная кухонная утварь. Справа от камина высится огромное вольтеровское кресло, из бесчисленных прорех которого торчит пакля; слева можно видеть деревянное корыто на ножках, в котором лежит соломенный тюфяк, заваленный какими-то тряпками. Это постель ребенка.

Посередине же комнаты под чучелом обезьяны, свисающим с потолка вместо люстры, стоит небольшой новый столик, пахнущий елью. Он заставлен бутылками и стаканами; рядом с ними помещаются выщербленная чашка с горчицей и кусок газеты с колбасными обрезками.

Даже не знаю, как описать впечатление, производимое всем этим тарарамом.

Конечно, такую обстановку никак нельзя назвать роскошной, и все же вошедшему показалось бы, что он попал к сумасшедшим, а не к нищим.

Хотя день уже давно перевалил за полдень, в кровати лежал человек. Лицо у него было приятное, хотя и несколько бледное, на голове красовался просторный колпак, а под левым глазом виднелся синяк, поставленный чьим-то мощным кулаком. Ну а в вольтеровском кресле сидела еще одна персона...

Но мы не станем долго держать читателя в неведении.

Так вот: там отдыхала после плотного завтрака сама госпожа Канада.

Халат ее, прежде чем попасть к ней, вероятно, долго служил верой и правдой какому-нибудь бакалейщику.

Ей уже под сорок, но она весьма недурна собой, несмотря на небрежный наряд и излишнюю округлость форм.

Цвет ее щек посрамил бы любой помидор. Над верхней губой и на подбородке пробивается юношеский пушок.

При взгляде на ее шею невольно приходит на ум Атлант, поддерживающий своим затылком земной шар.

Все в ней добротно, все радует глаз, хотя в целом ее облик слишком уж мужествен.

И потому особенно странное впечатление производят миндалевидные глаза под густыми бровями, глядящие удивленно и проникновенно и придающие лицу такое забавное выражение, что хочется одновременно и задуматься, и засмеяться. Особенно засмеяться, однако, по правде говоря, мы не советуем хохотать слишком уж громко, поскольку у госпожи Канады (и вы в этом скоро убедитесь) ручка весьма и весьма тяжелая.

– Дружочек мой, – проговорила она, отпив из стакана и вернув его снова на каминную полку, – все это ерунда. Я имела несчастье потерять первого мужа глупейшим образом, но я не поминаю его лихом. И мне ужасно обидно видеть второго моего супруга в постели после драки со мной, да заедят меня дикие звери!" Уж поверь, дорогой: я вовсе не хотела забивать тебя до смерти. Я была не права, честное слово, не права. Прости меня.

– Что ты, Леокадия! – воскликнул господин Канада, растроганный до глубины души. – Разве я прошу у тебя столь многого? Конечно, пылая гневом, ты потрепала меня слишком уж сильно... Но должен сказать, что удары, наносимые мне со всех четырех сторон света, и то не смогли бы уменьшить моей любви к тебе.

– Не четырех, а пяти, – перебила его Леокадия.

– Пусть так, но что от этого изменится? – безропотно согласился господин Канада. – Мне, правда, до сих пор не приходилось слышать о пятой части света, но не будем же мы ссориться из-за каких-то географических тонкостей... Я только хотел сказать, что никакие глупые оплеухи не заставят меня забыть о моей благодарности тебе. Подумать только: какое счастье я обрел с тобой! Ты, повелительница арены, приблизила к себе одного из твоих слуг, презрела пропасть между нами и оказала мне, недостойному, высочайшую честь стать твоим мужем! И если ты сейчас подаришь мне поцелуй, он излечит меня от всех душевных и телесных недугов.

Госпожа Канада немедленно поднялась и направилась к постели. Пол так и заходил под тяжестью ее шагов.

– Да уж, за то время, что мы прожили вместе, – пробормотала она, – ты выучился говорить красиво. Что тут скажешь? Я, конечно, тебя до себя возвысила, но ведь ты с тех пор здорово изменился в лучшую сторону, так что отныне, клянусь, мы не будем больше собачиться, как большинство супругов, а станем выяснять свои отношения тихо-мирно.

Поцеловались они от всей души. Леокадия действовала решительно и напористо, а Эшалот (поскольку перед вами счастливец Эшалот) лобызал свою жену так звонко, что могло показаться, будто в комнате звучат фанфары, славящие молодость и любовь.

Обвив руками могучую шею своего идола, он воскликнул в порыве радостного вдохновения:

– Я не задумываясь согласился бы вынести новый град затрещин, лишь бы повторить этот сладостный миг! Да и что это за роза без шипов? Господи, как же изумительно ты благоухаешь!

Леокадия взглянула на него по-доброму и улыбнулась.

– Ты не красив, – прошептала она, – зато ты очень страстен и поэтичен. Вставай, если можешь, и мы спокойно все обсудим.

Господин Канада тотчас же откинул одеяло. Руки и ноги у него были в синяках, причем таких же выразительных, как синяк под глазом, но Эшалот не чувствовал боли.

Его повелительница снова погрузилась в свое глубокое кресло, а он поместился на стуле подле нее.