«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

меня несете? По месту постоянного жительства. Я хочу недалеко от дома. Чтобы вы мне всегда носили свежие цветы, а не клали венок из металлических листочков с облезлой краской. И обязательно поливайте. Пусть их поливает Муза. А Демьян воду носит. А ты, Мацесто, Бубон впервые за свою жизнь назвал ее так. Процессия на мгновение остановилась. — А ты, Мацеста, — повторил Карло Иванович, — хоть надень черный платок, не будь такой жестокий, зажги свечу и присядь на могилке. Сделай вид, что тебе жалко меня…

К гробу подошел Сидалковский.

— Идите вы к чертям, уважаемый! — воскликнул Бубон. — Вы мне при жизни еще надоели. Дайте хоть умереть спокойно…

— Не дам, Карл Иванович, не дам. Укройтесь моим плащом, а то действительно замерзнете…

Сидалковский положил на Карла Ивановича двухбортный японский плащ.

— Уберите этот плащ себе, уважаемый, — Бубон откинул плащ жестом тореадора. — Я вам его дарю. Пусть он и вам возрастет, как мне…

— Доброжелательным вас не назовешь, — укоризненно покачал головой Сидалковский.

— Мне там без вашего плаща будет тепло.

— Карл Иванович, вставайте. Вы весь дрожит…

— Отсюда возврата нет, — ответил Бубон. — Смерть не женщина, грехов не прощает.

Сидалковский взял его за плечи.

— Карл Иванович, Карл Иванович…

…Бубон удивленно открыл глаза. Сидалковский тихо спросил:

— Карл Иванович, есть хотите?

— Вы знаете, Сидалковский, — размял ноги Бубон и опустил их на пол, — я только что умирал. Видел свою смерть на таком расстоянии, уважаемый, как вас. Стоял на самой грани. Вы когда-нибудь на грани стояли?.. Смотрели костлявой в глаза?

— На грани не стоял и в глаза не смотрел, — ответил Сидалковский.

— А мне приходилось. Дважды. Раз на фронте, вторично вот здесь. На диване…

— По последним статистическим данным, люди чаще всего умирают на диванах, — сказал Сидалковский. — Вам, Карл Иванович, это теперь не грозит. На диване дважды не погибают.

— Это хорошая примета. Тот, кто дважды умирал, третий раз не сможет, — засиял Бубон, как новый барабан при хорошем освещении. — Я хотел сам умереть. Верите, уважаемый? Внушал себе. Смерть, говорят, можно внушить…

— Это вам снилось, Карл Иванович, это был сон.

Бубен начал растирать левую ногу.

— Весь левый бок затер. А вы говорите сон. Как тело отмерло. Это не сон. Это приходила смерть, уважаемый.

— Сон — та же смерть, только в кредит, — сказал Сидалковский.

— Э, не говорите. Разница между сном и смертью есть…

— Небольшая, — Сидалковский встал и подошел к окну. В витрине магазина, как в ночном зеркале, ярко горели буквы финдипошевского лозунга. Только наоборот. — Разница между сном и смертью имеет то преимущество, что время от времени оставляет вам право на иллюзии. Смерть этого права не дает. Она не так щедра.

— А как вы свою смерть представляете, Сидалковский? — спросил Карло Иванович.

— Вообще-то я о смерти еще не думал. Но если умру, то хотел бы, чтобы на моих похоронах были прекрасные девушки и милые вдовы Кобылятина-Турбинного. Чтобы они несли венки и цветы, и все до одной плакали. Чтобы это был такой, Карл Иванович, похороны, на которых даже осчастливленные моей смертью мужчины завидовали мне и рыдали вместе со своими женщинами.

— Хорошо, — не сдержался Бубон. — На таких похоронах мне тоже хотелось бы побывать. Нет теперь хороших похорон. Все засушили. Когда-то похороны, уважаемый, праздник был, — Карло Иванович встал, взял себя руками за левую ногу и начал ее переставлять по паркету, как бревно.

— Затерпела? — спросил Сидалковский.

— Просто окоченела, уважаемый. Спаса нет, — Бубен скривился. — Кислорода не хватает. Двигаться больше нужно.

— Полчаса назад звонила по телефону Мацеста Елизаровна, — Сидалковский присел на диван и смотрел на Бубона, который ему в эти минуты напоминал ходячую букву «я». — Спрашивала, есть ли вы. Интересовалась, правда ли, что мы вас послали следить за Евой. Я ей все объяснил. Признал бессмысленность нашей идеи и заверил, что завтра за Евой пойду я.

— Не ходите! — посоветовал Бубон.

— Почему? — удивился Сидалковский.

— Ужасно красивая, уважаемый, — вздохнул Карло Иванович. — Вы влюбитесь в нее, Сидалковский.

— Вы меня заинтриговали, Карл Иванович. Вы знаете, я еще в жизни никого не любил.

— Без Евы вы не сможете жить!

— Вы уверены?

— Поверьте мне. Я знаю таких женщин. Такие не для семьи созданы. Несчастный Адам, — Бубон тяжело вздохнул. — Такие красивые женщины не для семейной жизни. Поверьте мне, уважаемый…

— А я думал, вы не разбираетесь в женщинах, Карл Иванович! Кроме Мацесты Елизаровны, не любили никого…

— Я люблю женщин, — признался Карл Иванович. — Но не таких, как Ева. Она пуста, вертихвестка. Я люблю пышногрудых женщин с примулами на высокой груди, — мечтательно сказал он. — Но я, вы будете смеяться, уважаемый, всю жизнь их любил платонически…

— Платоническая любовь — заочная игра на бильярде, — перебил его Сидалковский. — Воображение есть, а удовольствия никакого.

— Может, и так. — Бубон наконец размял ноги. — А вы, Сидалковский, каких женщин вы любите? Вам, вероятно, такие, как мне, не нравятся? Вы ведь аристократ! А аристократы любят преимущественно сухих, как млечный таран.

— Это не продукты, — ответил Сидалковский. — Здесь я неразборчив.

РАЗДЕЛ XII,

в котором рассказывается о внутренней борьбе двух миров, снова о таинственности усадьбы генерала Чудловского, Грача в плену, капитуляции, немилости генерала, белом флаге, загадочной находке и нераскрытой тайне

Грач третий день не выходил на работу. Отдел выделки резвился. Ковбик, заложив руки за спину, мерял метраж своего кабинета и ругался:

— Сказаться можно! Третий день на работе нет! Нет позвонить! Нет, предупредить! Где же этот бухгалтер? Я вас, Сидалковский, спрашиваю! Это вы где-то его откопали! Приходит! Уверяет! Умеет ловить рыбу! Уху варит! Любитель ухи и тарани! А оно, оказывается, удочку в руках никогда не держало! Взял я его в воскресенье на пруд. Карп удочку потащил. Говорю: «Чего вы стоите? Удочка уже на середине пруда» А он мне: «Стратон Стратонович, я плавать не умею». Пришлось лезть самому. Баринов смеется, за живот хватается. А оно мне носки стирает. Говорит, они по синтетике. Надо сполоснуть… И на кусте развешивает. А потом ко мне: «Стратон Стратонович, а вы тем временем бережком, бережком походите. Или лучше сядьте… Протяните ноги… Пошевелите пальчиками. Пусть их немного свеженький ветерок повеет». Это, уверяет меня, очень полезно организму. Нервную систему успокаивает… Ну, вы где-то видели что-то подобное?.. А потом снова взялось за удочку. Закидывать не умеет. Крючком за ветку дуба зацепило. А у меня там золотой арсенальский крючок. Не дергайте, кричу, дайте я сам оборву. Не так больно будет. А мне: «Я, — говорит, — сейчас сбегаю в село. Возьму пыльцу. Дуба срежем». Видели такого! — Ковбик удобрился.

Сидалковский едва