Сотня. Смутное время - Эльхан Аскеров

начали свежевать, так что остальное его уже не касалось. Но едва только парень уселся на своё полено, как рядом оказался один из хозяйничавших на капище казаков с большой деревянной корчагой в руках.

– Прими, казак, – коротко поклонился мужчина, протягивая ему тару.

«Кажется, раньше это называлось братина», – подумал парень, принимая корчагу.

Поклонившись в ответ, он не спеша сделал несколько глотков и, отдав её обратно, снова поклонился, коротко произнеся:

– Благодарствуй, брате.

– И вправду наследник, – удивлённо качнул казак головой и, едва заметно улыбнувшись, двинулся дальше, обнося собравшихся брагой. Именно она и находилась в этой посудине, вместимостью примерно литра три.

– Не иначе, сам Святослав обучил. Помню, батьку евонного приходилось то и дело направлять, чтобы в собственных ногах не путался, – с усмешкой произнёс один из стариков, с интересом оглядывая парня.

– Так тот и стрелы не носил. И громом не мечен, – раздалось в ответ. – А тут, сам глянь, как молонья прошла, так шрамы и ветвятся. Ишь, разрисовало как.

– Тоже верно.

– Заклюёте казачка, пни старые, – осадил стариков Елизар. – А ты, Матвей, не тушуйся. Коль чего не по нраву, так можешь и огрызнуться. Тут вои собрались, а не девки на гулянье.

– Так тризна не место, чтобы силой меряться, – пожал парень плечами.

– Верно, тризна. Да только тризна эта по вою ушедшему, и удаль воинская в таком месте в самый раз будет, – не унимался Елизар, явно подталкивая его к чему-то.

– Я на родичей руки не поднимаю, – твёрдо ответил Матвей, глядя ему в глаза. – К тому же, я тут самый младший. Не положено так.

– Доброго казака Гриша вырастил, – одобрительно закивали мужики. – Старым укладом обучен. Даром что пращуру не кланялся.

– Кланялся, – оборвал их гомон Елизар. – Сами вспомнили, как Гриша тут бычка срубил. Хоть и ошибался, а всё одно по укладу всё сполнил. А этого волчонка Святослав сам поучал, да после наследником кликнул. Видать, не прошло то поученье даром.

Пока они спорили и обсуждали нюансы Матвеевского обучения, старики успели освежевать тушу бычка и подвесить её над костром на длинном вертеле. Над капищем разнёсся аромат жарящегося мяса, и парень ощутил, как живот начало подводить от голода. С утра он решил обойтись привычной кружкой свежего молока с куском хлеба. Так что теперь, после нескольких глотков доброй бражки, организм потребовал чего-то посущественнее.

Жарящуюся тушу казаки поливали каким-то маслом, смешанным со всякими приправами и ещё чем-то, от чего аромат жаркого уже начал просто сводить собравшихся с ума. Мясо обрело золотисто-коричневый оттенок и блестело в свете огня. Жар от углей шёл такой, что усидеть рядом было трудно, но казаки оставались на своих местах, поглядывая на тушу и негромко обмениваясь короткими фразами.

Братина то и дело обходила собравшихся по кругу, но теперь её никто не носил. Просто подавали корчагу с одного края и забирали пустую с другого. Отказываться от напитка никто и не думал. Просто каждый выпивал ровно столько, сколько считал для себя возможным. Матвей, принимая тару, делал ровно один глоток и тут же передавал её дальше. К спиртному он всегда был равнодушен, но в этом случае отказываться было бы неправильно. Не для того его сюда звали, чтобы норов показывать.

Сидевший в самой середине Елизар, дождавшись знака одного из казаков, подошёл к туше и, отрезав своим кинжалом кусок, вернулся на место. С этой минуты все остальные принялись поочерёдно подходить к костру и отрезать себе кусок мяса. Никаких приборов или тарелок в этой трапезе не полагалось, так что ели при помощи кинжалов и рук. Братина в очередной раз обошла круг, и один из стариков, отерев кинжал о колено, сунул его в ножны и, приосанившись, негромко запел.

«Твою мать! Это ж они на старославянском поют», – ахнул про себя парень.

Песня и вправду была старинная. Ничего подобного он никогда прежде не слышал. Даже на своей свадьбе, когда женщины, изрядно выпив, принялись выводить старые напевы. Слов, само собой, он почти не понимал, но мотив и ритм уловил сразу. Было в этой песне что-то такое, что заставляло сердце биться быстрее, а на глаза сами собой наворачивались слёзы. И едва только смолк первый певец, как голос подал следующий.

К удивлению парня, пели все по очереди. Так что когда очередь дошла до самого Матвея, он растерянно покосился на старого кнутобоя и, вздохнув, тихо произнёс:

– Я браты, старых песен не знаю. Не учил меня им никто. Но коль желаете, спою свою. Ту, которую однажды услышал.

– Пой, парень. Что можешь, о чём хочешь, что сердце подсказывает, – громко отозвался Елизар, утирая глаза ладонью. – Пой, казак.

Кивнув, Матвей сделал глубокий вдох и, прикрыв глаза, запел. Чуйка подсказывала, что в этой ситуации лучше всего подойдёт одна баллада, которую он выучил наизусть, только ради её жёсткого, чеканного текста. И теперь она подходила к обстановке больше всего. «Иду на Вы». Выводя мотив, Матвей жалел, что так и не выучился играть ни на гитаре, ни на гармони. Ну не было у него особой тяги к музыке, хотя слушал радио он регулярно.

Но к его огромному удивлению, к середине песни припев вместе с ним выводили все собравшиеся. Более того. Казаки, уловив ритм, отбивали его рукоятями кинжалов о поленья, на которых сидели. Допев, Матвей открыл глаза и настороженно оглядел собравшихся, ожидая выволочки или критики. Но вместо этого над капищем раздался дружный выкрик:

– Любо!

* * *

Спустя три дня после той странной, дикарской тризны на степь навалилась зима. Настоящая. Такая, как её описывают в книгах. С пургой, снегопадом и крепким морозом. Вспомнив, что в этих местах подобная погода – нечто из ряда вон выходящее, Матвей растерянно почесал в затылке и, понимая, что ничего изменить не может, занялся изготовлением снежной горки. В доме жило трое детей, так что подобное развлечение им было в самый раз.

Очищая от снега ворота, парень сгребал его вдоль плетня, наваливая высокую кучу и формируя спуск так, чтобы ребятня, скатываясь, мчалась вдоль забора, не выкатываясь на середину улицы и не оказываясь в воротах. Элементарные правила техники безопасности никто не отменял. Для катания он сколотил ребятам трое салазок и уже через день после начала снегопада малыши с визгом и смехом катались с горки. С улицы они приходили мокрые до исподнего, снег приходилось вытряхивать отовсюду, даже из штанов, а носы и щёки у всех были свекольного цвета.

Но оттащить их от горки было просто невозможно. Очень скоро там же оказалось почти всё малолетнее население станицы. Вопли,