По ту сторону зимы - Исабель Альенде

будет с ним рядом. Ей необходимо было коснуться его, вдохнуть его запах, почувствовать его силу. По словам Даниэлы, когда двое спят вместе, их энергия соединяется, что может обогатить обоих, а может обернуться отрицательным результатом для более слабого. «Хорошо, что ты не спала вместе с папой, а то он бы испепелил твою ауру», — заключила Даниэла. То, что она спала рядом с Ричардом, хотя это и произошло, когда он был нездоров, а кровать кишела блохами, значительно укрепило ее дух. Теперь она была уверена, что этот человек создан для нее, она чувствовала это давно, возможно, еще до приезда в Нью-Йорк, потому и приняла предложение там работать, но ее останавливала его кажущаяся холодность. Ричард представлял собой комок противоречий и был не способен сделать первый шаг, так что ей самой придется брать его штурмом. Возможно, он отвергнет ее, но это не так уж страшно, она переживала худшие неудачи; так или иначе, стоило попытаться. Впереди у каждого не так уж много лет, возможно, ей удастся завоевать его, и тогда они будут вместе наслаждаться оставшейся жизнью. Тень повторного заболевания раком носилась в воздухе; но сейчас речь шла о прекрасном и мимолетном настоящем моменте. Она хотела использовать каждый день, их было наперечет, и, уж конечно, дней будет меньше, чем хочется ожидать. У нее не было времени для потерь.

— Она упала рядом со скульптурой Пикассо, — сказал Ричард. — Был полдень. Люди видели, как она стояла на окне, как спрыгнула и как разбилась, ударившись о тротуар, покрытый листьями. Я убил Аниту, как я убил Биби. Я виноват, потому что пил, был невнимательным к ним и любил их гораздо меньше, чем они заслуживали.

— Пришло время простить себя, Ричард, ты слишком долго носил в себе эту вину.

— Двадцать пять лет. И до сих пор чувствую, как последний раз поцеловал Аниту, перед тем как оставить одну с ее печалью, я едва коснулся ее щеки, потому что она от меня отвернулась.

— Двадцать пять лет с замерзшей душой и закрытым сердцем, Ричард. Это не жизнь. Человек, замкнувшийся в себе на двадцать пять лет, — это не ты. За последние дни, когда ты вышел из зоны комфорта, в которой находился, ты смог понять, кто ты на самом деле. Может быть, это больно, но пусть происходит что угодно, чем быть под анестезией.

За время медитаций, которые помогали ему соблюдать трезвость многие годы, Ричард усвоил основные постулаты учения дзен: жить настоящим моментом, начинать все заново с каждым вздохом, однако освобождать сознание от прошлого у него не получалось. Его жизнь не состояла из череды отдельных, не связанных между собой моментов, а представляла собой запутанную историю, пестрый ковер с хаотичным обрывочным рисунком, который время выткало день за днем; настоящее не было чистым экраном, его заполняли множество образов: сны, воспоминания, стыд, вина, одиночество, боль и вся его треклятая реальность, как прошептала Лусия той ночью.

— И тут являешься ты и разрешаешь мне горевать над моими потерями, смеяться над собственным упрямством и плакать, как последний сопляк.

— Пришло время, Ричард. Хватит сидеть по горло в горестях прошлого. Единственное средство от стольких бед — любовь. Равновесие вселенной поддерживает не сила всемирного тяготения, а соединительная сила любви.

— Как же я жил столько лет один, отъединенный от всех? Последние дни я все время спрашиваю себя об этом.

— Потому что ты и правда чистый недоумок. Посмотри, сколько времени ты потерял, сколько жизни утекло! Ты отдаешь себе отчет, что я люблю тебя, или нет? — засмеялась она.

— Не понимаю, как ты можешь любить меня, Лусия. Я обычный человек, ты заскучаешь со мной. Кроме того, я тащу на себе тяжкий груз ошибок и упущений, словно мешок камней.

— Без проблем. У меня достаточно сил, чтобы взвалить твой мешок себе на спину, а потом сбросить его в замерзшее озеро, чтобы он исчез навсегда и упокоился рядом с «лексусом».

— Для чего я жил, Лусия? Прежде чем умереть, я хотел бы знать, для чего я пришел в этот мир. Это правда то, что ты говоришь, я так долго жил под анестезией, что не знаю, откуда начать жить заново.

— Если позволишь, я тебе помогу.

— Как?

— Начнем с тела. Предлагаю соединить спальные мешки и уснуть обнявшись. Мне это нужно так же, как и тебе, Ричард. Я хочу, чтоб ты обнял меня, хочу чувствовать себя под защитой и в безопасности. До каких пор мы будем пробираться ощупью, дрожа от страха, в ожидании, что другой сделает первый шаг? Мы слишком старые для этого, но мы все еще молоды для любви.

— Ты уверена, Лусия? Я не вынесу, если…

— Уверена? Да я не уверена ни в чем, Ричард! — перебила она. — Но мы можем попытаться. Что плохого может с нами произойти? Будем страдать? У нас ничего не получится?

— Такого быть не должно, я бы этого не пережил.

— Я тебя напугала… Прости.

— Нет! Наоборот, это ты меня прости за то, что не сказал тебе о своих чувствах раньше. Это было так ново, так неожиданно, я не знал, что делать, ты сильнее и решительнее меня. Иди сюда, перебирайся ко мне, давай займемся любовью.

— Эвелин лежит в полуметре от меня, и к тому же я веду себя немного шумно. Давай с этим подождем, но мы можем вместе закутаться в одеяло.

— Знаешь, я мысленно, тайком разговариваю с тобой, как лунатик. Каждую секунду представляю, что держу тебя в объятиях. Уже так давно я этого хочу…

— Не верю ни единому слову. Ты впервые обратил на меня внимание только вчера вечером, когда я по собственной воле залезла к тебе в кровать. До этого ты меня не замечал, — засмеялась она.

— Я так рад, что ты это сделала, храбрая чилийка, — сказал он и потянулся к ней, чтобы поцеловать.

Они соединили оба спальных мешка на одной из кроватей, застегнули молнии и обнялись, как были, одетые, с какой-то отчаянной безнадежностью. Это все, что Ричард вспоминал впоследствии со всей ясностью, остаток же той необыкновенной ночи навсегда остался в его сознании в полнейшем тумане. Лусия, наоборот, уверяла, что помнит все до мельчайших деталей. В последующие дни и годы она постепенно все рассказала ему; каждый раз версии были разные и все более смелые, доходившие до невероятного, — ну не могли они проделывать такие акробатические упражнения, какие она описывала, и при этом не разбудить Эвелин. «Так и было, хоть ты мне и не веришь; возможно, Эвелин притворялась, что спит, а