Акапулько - Берт Хэршфельд

Закрыв дверь номера, Карлсон снял пиджак. Шелли задохнулась:

— Боже мой, Морри, что случилось? — Вся правая сторона его рубашки была пропитана кровью.

Не ответив, он начал возиться с пуговицами сорочки. Но пальцы его не слушались.

— Давай, я тебе помогу, — предложила Шелли. Она быстро и ловко расстегнула пуговицы, осторожно освободила Морри от рубашки. Глубокая, почти шесть дюймов длиной, вертикальная полоса на его правом боку была покрыта свежей, запекшейся кровью.

— Ты был у врача? — спросила Шелли, сама удивляясь своему самообладанию и хладнокровию.

— Никаких врачей.

— Садись. — Он повиновался. — Я принесу воды.

В ванной она намочила полотенце теплой водой и вернулась в комнату. Действуя медленно, но уверенно, она очистила рану от подсохшей кровяной корки.

— Рана еще кровоточит, — сказала она.

— Я в порядке.

— Тебе повезло. Кость не задета.

— Никто еще не умирал от такого пореза.

— О, да ты крутой мужик. Ножевая рана для тебя пустяки.

Морри поднялся на ноги и пошел в спальню, встал перед зеркалом.

— Но не для меня, — крикнула она ему вдогонку, потом последовала за ним.

Шелли в первый раз увидела его перекрученное тело; правое плечо торчало под совершенно немыслимым углом. Он выглядел худым, не таким сильным, как она думала. Морри обернулся, держа в руках катушку с пластырем и несколько упаковок бинтов.

— Я все сделаю, — сказала Шелли.

Он протянул ей пластырь и бинты. Она стянула края раны вместе, потом приложила к ним бинт и туго закрепила его при помощи пластыря. Отступив на шаг, Шелли оценивающе оглядела свою работу.

— Я по-прежнему считаю, что тебе следует показаться врачу.

— Ты хорошо поработала. Я выживу.

— Чертов дурак, — произнесла она нежно.

— Возможно. Я собираюсь побриться. Почему бы тебе не поговорить со мной за этим занятием?

Шелли уселась на туалетный столик и стала наблюдать за его приготовлениями.

— Я плохо помню своего отца, — сказала она, — но я помню, как он брился. Он использовал опасную бритву, и я всегда удивлялась, как он может водить этим ножом по щекам и не пораниться при этом.

— Сколько тебе тогда было лет?

— Отец ушел сразу же после моего четвертого дня рождения. С тех пор я никогда больше его не видела.

— Мой старик отвалил, как только это случилось со мной. — Он показал на свое искривленное плечо. — Я свалился с лестницы, когда мне было года два или около того, сломал себе пару позвонков. Разрушил, так сказать, всю спортивную карьеру в зародыше, — добавил он с кривой усмешкой. — Черт, я ведь мог бы стать знаменитым чемпионом по крикету или кем-нибудь вроде этого. Моя мать, она была практической женщиной, предложила, чтобы я лучше шел продавать карандаши. Ей самой не повезло в жизни, как ты, наверное, понимаешь. Я думаю, она потом стала принимать меня за своего дорогого сбежавшего муженька. А может, он просто оказался умным парнем…

Гладко выбрившись, Морри умыл лицо и вытерся полотенцем. Потом снова пошел в спальню; Шелли за ним.

— Сказать по правде, я не художник, я игрок. Я, думаю, уже сказал тебе, что я очень азартный человек. У меня к игре настоящее пристрастие, так же как у других к наркотикам или вину. Моя привычка, правда, тоже обходится недешево. Деньги, которые я получаю за свои рисунки, они тоже идут на игру. Когда срываю куш, нахожу себе какое-нибудь занятие, чаще всего снова играю. Пойми правильно, я не всегда проигрываю. Время от времени я выигрываю, а для настоящего игрока ничего нет хуже этого. Выигрыш как наживка, ее заглатываешь, начинаешь пить и все такое прочее, а карты этого не любят. Два дня назад я выиграл и намертво приклеился к бутылке с текилой, как будто это было материнское молоко. Может, оно так и есть. А когда я хорошенько выпью, мне нужна женщина. Мне подходит любая. У меня есть деньги, я могу себе ее купить. Но к тому времени я бываю слишком пьян, чтобы заниматься любовью. По утрам обычно твержу себе: «Вот видишь, не был бы ты таким пьяным, был бы настоящим мужчиной»… Так что я должен всегда учитывать эту небольшую проблемку относительно сочетаемости выпивки и женщин…

— Пожалуйста…

Он не обратил на Шелли внимания.

— Та женщина, с которой ты меня нашла вчера, шлюха. Милая, очень располагающая, но все равно шлюха. Она много занимается своим ремеслом, и она в нем хорошо преуспела. Но у меня с ней ничего не получилось, полный провал. Поэтому я обругал ее, заплатил и отослал восвояси. Потом сбежал отсюда, пошел туда, где играют. Начал весь круг заново.

— На этот раз я действительно проигрался в дым, потерял все деньги, что имел при себе, стал играть на те, которых у меня не было. Начал жульничать и окончательно обложался. Хотел убежать, но мое тело не предназначено для кроссов.

— Один парень, который смотрел за игрой, особенно ко мне привязался и решил проучить меня. Это он меня порезал, и не остановился бы на этом, если бы остальные игроки его не остановили. Как видишь, прошлой ночью я оказался тройным неудачником.

В течение некоторого времени никто из них не произнес ни слова. Шелли наблюдала за ним, удивляясь, как человек такого ума и таких способностей может столь очевидно вредить себе самому и не может найти в себе силы остановиться. А потом она поняла, что эти слова могут с равным успехом быть отнесены и к ней самой… последняя часть, по крайней мере.

— Ты единственная красивая женщина, с которой я был знаком, — вдруг, с каким-то отсутствующим выражением на лице, начал говорить Морри. — Мне доставляет настоящее удовольствие смотреть на твое лицо. Мне становится хорошо от этого. Я никогда не любил красивую женщину. Даже просто симпатичную. Да и какая женщина захочет меня, если только ей не заплатят за работу?

Она взяла его руку и поцеловала ее.

— Морри, не надо.

— Знаешь, я скажу тебе, что вся эта история о Гадком Утенке просто чья-то гнилая шутка… и, пожалуйста, прости меня за этот приступ плаканья в жилетку. Я обычно веду себя лучше, чем сегодня.

Она прижала его руку к своей груди.

— Послушай… тебе не надо…

— Морри. Продолжай…

По-прежнему не отпуская друг друга, они подошли к кровати. Он посмотрел на нее, едва веря происходящему, надеясь, что на этот раз… ему стало страшно, страшно как всегда. Она была совсем близко к нему, и он почувствовал ее запах, хороший запах, запах женщины. У него вспотели ладони.

— Шелли, послушай…

Она прижалась своей щекой к его.

— Прошу тебя, Морри, не говори ничего плохого.

— Ты ничего мне не должна.

Губы Шелли сомкнулись на мочке его уха, он ощутил прикосновение зубов.