Акапулько - Берт Хэршфельд

Мускулы, поддерживающие спину Чарльза, обмякают и он падает навзничь, лицом вверх, улыбаясь в пространство. Гармония, звучащая в песнях сирен, соблазняет и совращает его. Он хочет любить их всех, доказать Тео правду… но ему слишком тепло, слишком хорошо, чтобы сделать хоть одно усилие. Это странно. Это смешно, и он слышит, как поблизости кто-то смеется вместе с ним.

Вдалеке показывается какой-то малыш. Это он сам, очень маленький, он зажимает руками уши, не хочет слышать громкий, сердитый разговор больших людей, доносящийся к нему из-за закрытой двери. Не хочет видеть их вместе… не хочет быть с ними. Вот мальчик уходит, и на его месте появляется великан. Нет, это совсем не то, что он хочет…

Чарльз перекатывается на живот, прячет лицо в ладонях, и тошнота возвращается к нему. Он пробует сесть, но это слишком сложно, он не в состоянии координировать свои движения.

Кто-то заговорил. Чарльз ответил. Настоящий разговор, свободный и открытый, это истина? Ритм речи становится гипнотическим. Огни сверкают как бриллианты. Смех, счастье…

Снова тошнота, как будто из какой-то тайной болезни, что должна быть обнаружена и изгнана из тела. Тогда с ним опять все будет в порядке…

Лицо, полное ярости, внезапно и из ниоткуда возникает перед ним. Он прячет глаза, страшась посмотреть на это лицо. Страшась назвать его имя.

Лицо разбивается, превращаясь в сверкающие черепки, которые образуют залитый солнцем ручей. Вода резвится и бурлит, постепенно превращается в поток блестящих камней; этот поток устремляется вверх, в воздух. Оторвавшись от своих якорей, камни накаляются докрасна и бешеными метеорами обрушиваются на Чарльза. Он устает увертываться от них, ищет укрытие и не находит его. Он бежит. Его легкие горят огнем, ноги дрожат и спотыкаются. Он падает вперед, грудь его ходит ходуном. Он начинает ловить ртом воздух, задыхаться, умирать…?

Нет, потому что он смог задышать снова. Он засмеялся, потому что вокруг нет опасности, нет явной угрозы.

Он может быть всем, кем только пожелает. Сделать все, что только захочет. Он поочередно становится Джоном Уейном и Хамфри Богартом, потом Эрролом Флинном, с великолепной простотой и щегольством превосходя их своей отчаянной храбростью и безрассудством.

И Чарльз знает, он понимает, что это сумасшествие, потому что это ложь, ужасная ложь… и он будет наказан за нее, его уже наказывают, прямо сейчас… в темноте…

Наконец, ужас постепенно стал рассеиваться, оставив после себя лишь отзвук, эхо того лица, вызов, который он ненавидел и не в силах был избежать. Чарльз заснул и проснулся — кто-то расталкивал его. Снова заснул. Проснувшись во второй раз, он смог держать глаза открытыми и сосредоточивать взгляд на окружающих предметах. Чарльз по кусочкам стал собирать свои мысли, а когда в щель под дверью начал просачиваться мертвенно-бледный свет, поднялся и огляделся вокруг. Фелисиано ушел. Мальчишка, Дон Альваро, Беки, Ливи, Счастливчик — все ушли. Он был в хижине один. Один, как и много раз до этого…

Он ощутил беспокойство. Нужно было что-то сделать, он должен был что-то сделать. Как будто что-то было потеряно, и он обязан это найти.

Чарльз передохнул, потом испытал свои ноги и с удовлетворением обнаружил, что они функционируют достаточно хорошо. Он вышел наружу.

Горный утренний воздух вцепился в щеки и заставил слезиться глаза. Чарльз сунул руки в карманы и стал спускаться по склону, направляясь в деревню. В конце грязной улицы стоял автомобиль Счастливчика.

В канаве рылось семейство хрюшек. Тут и там куры кудахтали и клевали землю. Какие-то мальчишки перекидывались футбольным мячом. Мужчина, присев перед своим домом, мыл в луже ноги; его жена наблюдала за этой процедурой с видимым одобрением.

Чарльз почувствовал, как кровь застучала у него в висках. Ему было холодно, мочевой пузырь был переполнен, желудок болезненно сжимался от голода. Ощущения жизни, инстинкты живого человека. Значит, еще есть шанс…

Глава 10

Гигантские тиски сдавили голову Шелли. Она застонала и села, с трудом приоткрыла один глаз. Сияние было невыносимым. Она поморгала и попробовала еще раз. Даже под ранним утренним солнцем, воды залива Акапулько отбрасывали нестерпимо сияющие блики. Она обхватила голову ладонями и покачала ею вперед и назад, ожидая, пока не утихнет боль, которая пульсировала за глазными яблоками.

События этой ночи вихрем ворвались в ее сознание: цепочка обвинений — прием, коктейли, визит в гостиничный номер Морри Карлсона, собор…

А после этого? Она кинулась на пляж, бежала, пока ее не оставили силы, почти бездыханная упала в песок, и плакала, и жалела себя. Шелли стало стыдно.

Она ощутила длинные первые лучи солнца на своей спине, и тепло, проникшее внутрь ее тела, оживило его. Она осознала, что пляж скоро заполнится толпами людей — людей, которых она не хочет видеть, и не желает, чтобы они видели ее. Она заставила себя подняться и побрела обратно в отель.

Когда Шелли подходила к их номеру, она была почти готова встретить гнев Харри, и была почти разочарована, обнаружив, что его там нет. Оставленная в резких выражениях записка сообщала, что он ранним самолетом улетел в Мехико-Сити, а оттуда летит в Нью-Йорк. Собирается вернуться на следующий день. Чувствуя сильное облегчение, Шелли скинула с себя одежду и забралась в постель.

Когда она проснулась, полуденное солнце затопляло комнату. Она, не шевелясь, полежала еще некоторое время, страстно желая, чтобы сон снова забрал ее к себе, но сон не шел. Через несколько минут ей удалось добраться до ванной комнаты. Приняв душ, она одела брюки и блузку, перевязала волосы на затылке цветной лентой и покинула гостиницу.

Рядом с «Жареными цыплятами из Кентукки» полковника Сандерса расположился небольшой кафетерий. Шелли прошла в отдельную кабинку, заказала кофе и заставила себя проглотить несколько тостов с маслом. Почувствовав прилив сил, она покинула кафетерий. Очутившись на улице, Шелли взяла такси и дала адрес гостиницы Морри. Его в номере не было. Она стала ждать его в вестибюле. Морри появился только через час. Он был бледен, глаза смотрели равнодушно, лицо заросло щетиной. Не сказав ни слова, он прошел мимо нее. Шелли последовала за ним.

Закрыв дверь номера, Карлсон снял пиджак. Шелли задохнулась:

— Боже мой, Морри, что случилось? — Вся правая сторона его рубашки была пропитана кровью.

Не ответив, он начал возиться с пуговицами сорочки. Но пальцы его не слушались.

— Давай, я тебе помогу, — предложила Шелли. Она быстро и ловко расстегнула пуговицы, осторожно освободила Морри от рубашки. Глубокая, почти шесть дюймов длиной, вертикальная полоса на его правом боку была покрыта свежей, запекшейся кровью.