Иисус из Назарета - Йозеф Ратцингер

В самом конце спора, о котором сообщается в восьмой главе Евангелия от Иоанна, снова звучит «Я есмь», «Это Я», только теперь в ином толковании и с иной временной направленностью. Вопрос: «Кто Ты?» — все еще остается непроясненным, и вместе с ним остается непроясненным связанный с ним вопрос: «Откуда Ты пришел?» В этом контексте с неизбежностью встает и вопрос о происхождении самих иудеев, ведущих свой род от Авраама, и, соответственно, вопрос об отцовстве Самого Бога. «Отец наш есть Авраам. <…> мы не от любодеяния рождены; одного Отца имеем, Бога» (Ин 8:39, 41).

Отсылка к Аврааму и далее к Самому Богу Отцу дает Иисусу повод еще раз со всею определенностью сказать о Своем Собственном происхождении, каковое свидетельствует о том, что в Нем полной мерой исполнилась тайна Израиля, на которую намекали иудеи, говоря, что ведут свое происхождение не от Авраама только, но от Самого Бога.

Авраам, объясняет нам Иисус, соединял род иудейский с Богом Отцом и одновременно, прозревая грядущее, указывал на Сына, на Иисуса: «Авраам, отец ваш, рад был увидеть день Мой; и увидел и возрадовался» (Ин 8:56). На возражение иудеев, что Иисус никак не мог видеть Авраама, Иисус отвечает: «Прежде нежели был Авраам, Я есмь» (Ин 8:58). И снова перед нами возникает простое и таинственное «Я есмь», на сей раз как противовес «был» Авраама. Миру, в котором все приходит и уходит, в котором все находится в процессе становления, разворачивания и сворачивания, — этому миру противопоставляется «Я есмь» — вечное настоящее Иисуса. Рудольф Шнакенбург справедливо обращает внимание на то, что речь в данном случае идет не просто о грамматической категории времени, а прежде всего «о фундаментальном, сущностном, бытийном отличии. <…> Абсолютная уникальность формы бытия, не укладывающегося ни в какие человеческие категории», находит здесь свое несомненное воплощение (Schnackenburg 1971, 61).

Обратимся теперь к тому фрагменту Евангелия от Марка, где повествуется о хождении Иисуса по водам. Эпизод, следующий непосредственно за сценой умножения хлебов, имеет параллели в Евангелии от Иоанна (Ин 6:16–21). Поскольку существует подробный и обстоятельный анализ этого текста, выполненный Генрихом Циммерманом (Zimmermann H. // TThZ 69, S. 12 ff.), мы позволим себе повторить некоторые из сделанных им наблюдений.

После умножения хлебов Иисус «понудил учеников Своих войти в лодку и отправиться вперед на другую сторону к Вифсаиде, пока Он отпустит народ» (Мк 6:45); Сам же Он «пошел на гору помолиться» (Мк 6:46). Вскоре, однако, поднялся сильный встречный ветер, и ученикам было не совладать с лодкой, так что они почти не могли сдвинуться с места. Видя их бедственное положение, Господь спустился с горы и отправился «по морю» им навстречу. Вполне понятно, что ученики, заметив, что Иисус идет прямо по волнам, испугались и от страха «вскричали». Тогда Иисус обратил к ним утешительные слова: «Ободритесь; это Я, не бойтесь» (Мк 6:50).

На первый взгляд может показаться, что Иисус, говоря «это Я», хочет лишь успокоить своих учеников, чтобы они поняли, что это именно Он, а не кто-то другой. Но этого объяснения все-таки недостаточно. Едва только Иисус ступает в лодку, ветер стихает; Иоанн сообщает также, что после все они очень скоро пристали к берегу. Самое удивительное, что в этот момент ученики испугались еще больше[87] (Мк 6:51). Спрашивается, почему? Страх учеников, думавших, что они видят призрак, отнюдь не развеялся после того, как Иисус взошел в лодку и ветер неожиданно стих, более того — именно в этот момент их страх достиг своего апогея.

Совершенно очевидно, что в данном случае перед нами типичный «священный трепет», «теофанический ужас», который охватывает человека от непосредственного соприкосновения с Богом. Мы уже встречались с подобной реакцией, когда рассматривали эпизод, в котором Петр после чудесного улова, забыв о радости и благодарности, падает ниц перед Иисусом и, пребывая во власти страха и глубочайшего душевного смятения, изрекает: «Выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный» (Лк 5:8). Состояние, в которое оказались повергнуты ученики, называется «Страх Божий». Ибо ходить «по воде» может один только Бог. «Он один распростирает небеса и ходит по высотам моря», — говорится в Книге пророка Иова (Исш 9:8; ср. Пс 76:20; Ис 43:16). Иисус, идущий по воде, — это не просто Тот Самый Иисус, Которого ученики уже знают, — в Идущем по воде они прозревают неожиданно присутствие Самого Бога.

И точно так же усмирение ветра воспринимается ими как действие, выходящее за пределы человеческих возможностей и потому свидетельствующее о вмешательстве Божественной силы. Вспомним, что ученики уже однажды стали очевидцами обуздания водной стихии Иисусом, и уже тогда они спрашивали друг друга: «Кто же Сей, что и ветер и море повинуются Ему?» (Мк 4:41). С учетом всего этого слова Иисуса «Это Я» обретают иной смысл: Его слова — не просто обыденная «формула» самоидентификации; за ними совершенно отчетливо просвечивает таинственное Иоанново «Я есмь». Все событие предстает как событие Богоявления, как соприкосновение с Божественной тайной Иисуса, вот почему представляется совершенно логичным, что в Евангелии от Матфея вся эта сцена завершается проскинезой (proskinesis) — почитательным поклонением — и словами признания, которые ученики обращают к Иисусу: «Истинно Ты Сын Божий» (Мф 14:33).

Рассмотрим теперь те случаи, когда слова «Я есмь» конкретизируются за счет введения поясняющих образов; в Евангелии от Иоанна таких образов семь, при этом число семь едва ли можно считать случайным. Итак, Иисус говорит о себе: Я — Хлеб Жизни — Свет Миру — Дверь — Добрый Пастырь — Воскресение и Жизнь — Путь и Истина и Жизнь — Истинная Виноградная Лоза. Шнакенбург справедливо замечает, что мы должны были бы прибавить к этому ряду образ родника, источника воды, который хотя и не входит в число слов, связанных с формулой «Я есмь», но тем не менее относится к той группе обозначений, которые Иисус использует для именования Самого Себя (Ин 4:14; 6:35; 7:38; ср. также Ин 19:34). Некоторые из этих образов мы уже рассматривали в главе, посвященной Евангелию от Иоанна. Поэтому позволим себе здесь ограничиться лишь тем, что коротко скажем о том общем значении, которое их объединяет.

Шнакенбург обращает внимание на то, что все эти образы так или иначе «варьируют одну и ту же тему: они говорят, что Иисус пришел дать людям жизнь, жизнь „с избытком“ (Ин 10:10). Его главный и единственный дар — жизнь, и Он может дать ее потому, что Сам несет в Себе жизнь от Бога в ее первозданной и неисчерпаемой полноте…» (Schnackenburg 1971, 69). Человеку в конечном счете нужно только одно: жизнь, полная жизнь — «счастье». В Евангелии от Иоанна Иисус называет это простое чаяние «совершенной радостью» (Ин 16:24).

В основе многих желаний и надежд человека лежит то, что выражено во втором прошении Молитвы Господней: Да приидет Царствие Твое. «Царствие Божие» — это жизнь «с избытком», именно потому, что Оно представляет собой не индивидуальное «счастье», не частную «радость», а мир, который обрел свой истинный облик, единство Бога и мира.

Человеку в конечном счете нужно нечто такое, что заключало бы в себе всё; но он должен суметь сначала пробиться через густую сеть желаний и устремлений, дабы научиться понимать, что́ ему действительно нужно и чего он действительно хочет. Человеку нужен Бог. И нетрудно увидеть, что за всеми образами стоит именно это: Иисус дает нам жизнь, потому что Он дает нам Бога. Он может дать нам Бога, потому что Он и Бог — одно. Потому что Он — Сын. Он сам — дар, Он есть жизнь. Именно поэтому Он всем Своим существом сопричастен всему, Он Сам — со-причастие, «со-бытие». Именно это и открывается на Кресте как Его истинное «возвышение».

Вспомним о том, о чем мы уже говорили: среди слов, сказанных Иисусом, мы выделили три формы, которые хранят в себе тайну Иисуса и одновременно открывают ее: Сын Человеческий — Сын — Я есмь. Все эти три формы имеют свои глубокие корни в Слове Божием — в Библии Израиля, Ветхом Завете. Но только в Нем эти слова раскрываются в своем полном значении, словно бы они только и ждали Его.

Все эти три словесные формы выявляют неповторимость Иисуса, показывают то новое, что Он принес, то, что свойственно только Ему и чему нет другого названия. Все три формы поэтому возможны только в Его устах, и главная из них — «Сын», соотносящаяся с обращением «Авва, Отче». По этой причине ни одна из трех форм, в том виде, как они существуют, не могла стать исповедальной формулой «общины» — нарождающейся Церкви.

Содержание всех трех форм, главной из которых является «Сын», Церковь вложила в понятие «Сын Божий», каковое она тем самым окончательно и бесповоротно вывела за пределы традиционного мифологического и политического контекста. Богословие избранничества Израиля придало этому понятию совершенно новое значение, объем которого был задан словами Иисуса, именовавшим Себя «Сын» и говорившим о Себе — «Я есмь».