Каникулы Рейчел - Марианн Кейс

– Ну что ж, в таком случае, вы не совершили ничего ужасного.

– Совершила, – возразила я. – Я заставила папу уехать.

– Куда?

– В Манчестер.

– Почему он уехал в Манчестер?

Зачем спрашивать? Разве не ясно? Он уехал из-за меня.

– Это я виновата, – выпалила я. – Если бы я не ненавидела Анну, мама не лежала бы в постели и не плакала, и папе не надоели бы мы все, и он бы не уехал, – и тут я, к своему ужасу, ударилась в слезы. Но плакала я недолго, скоро собралась и промямлила: «Извините».

– А вам никогда не приходило в голову, что ваша мать просто могла страдать послеродовой депрессией? – спросила Джозефина.

– Нет, не думаю, – твердо ответила я. – Это было не то. Это все из-за меня.

– Вы слишком много на себя берете, – сказала Джозефина. – Вы ведь были всего лишь маленькой девочкой, и не могли так много значить для взрослых людей.

– Да как вы смеете! Я много для них значила!

– Ага, – пробормотала она. – Значит, вы считаете себя очень важным человеком?

– Нет, я не то имела в виду! – в ярости выкрикнула я. – Я никогда не считала себя лучше других.

– Когда вы поступили в Клойстерс, все выглядело совсем иначе, – мягко возразила она.

– Но тут одни фермеры-алкоголики! – взорвалась я, не успев сообразить, что говорю. В следующую секунду я была готова перерезать себе голосовые связки ножом для чистки картофеля.

– Думаю, бесполезно отрицать: при очень развитом чувстве собственной значимости, типичном для наркоманов, у вас весьма низкая самооценка.

– Это все глупости, – пробормотала я. – Все ерунда.

– Но именно так обстоит дело. Известно, что люди, склонные к наркомании, очень часто принадлежат к определенному психологическому типу.

– Понятно. Значит, ты уже рождаешься наркоманом, – с издевкой сказала я, – и у тебя нет никаких шансов.

– Так считают представители только одной из школ. Мы в Клойстерсе понимаем это по-другому. Мы считаем, что тут имеет место сочетание природных качеств и личностного опыта. Возьмем ваш случай… Вы были менее эмоционально… устойчивой, чем другие люди, которые могли бы оказаться в ваших обстоятельствах. Это не ваша вина. У кого-то от рождения слабое зрение, у кого-то – повышенная эмоциональная чувствительность. А вы были травмированы появлением нового ребенка в семье, причем именно в том возрасте, когда этим легко травмировать…

– Понятно, – злобно перебила я. – То есть всякий, у кого есть младшая сестра, неизбежно садится на кокаин? А у меня ведь две младших сестры. Так что, я должна еще и на героин подсесть? Хорошо еще, что у меня их не три!

– Рейчел, вы острите, потому что у вас сработала защитная реакция…

Она осеклась, когда я вдруг взревела, как разъяренная волчица:

– Хватит! Я больше не могу… Это просто… пытка!

– Мы коснулись болевой точки, Рейчел, – спокойно заметила она, когда у меня уже чуть ли не пена изо рта пошла. – Сосредоточьтесь на этих своих чувствах вместо того, чтобы прятаться от них, как вы всегда и поступали раньше. Вы должны простить маленькую трехлетнюю Рейчел.

Я чуть не застонала. Хорошо еще, она не произнесла этих ужасных тошнотворных слов: «вашего внутреннего ребенка».

– А всем остальным скажу, – закончила она, – не думайте, что если вы не несете тяжкого бремени детской обиды, то вы не являетесь алкоголиками и наркоманами.

Весь ланч я непрерывно плакала, плакала, плакала и плакала. Мое лицо распухло и расплылось. Это были не те девчоночьи слезы, которые я лила перед Крисом в тот день, когда узнала о предательстве Люка, а неостановимые, судорожные рыданья. Я даже дышать толком не могла, и голова кружилась. Я не плакала так с тех пор, как была подростком.

Меня переполняла скорбь. Это было горе гораздо более сильное, чем то, что причинил мне Люк. Печаль, давняя и глубокая, вцепилась в меня мертвой хваткой.

Все остальные были очень добры ко мне, щедро предлагая свое плечо, чтобы я могла выплакаться. Но я едва их замечала. Я ни на кого не обращала внимания, даже на Криса. Я была сейчас совсем в другом измерении, и вся печаль мира текла в моих жилах. Моя душа уже не вмещала этой боли, а она все прибывала.

– Что случилось? – спросил ласковый голос. Это мог быть Майк. Это мог быть даже Крис.

– Не знаю, – всхлипнула я.

Я даже не сказала «извините», как всегда поступают люди, позволившие себе проявить эмоции на людях. У меня было острое чувство потери, невосполнимой утраты. Что-то ушло навсегда. Я точно не знала что, но это надрывало мне сердце.

Передо мной на столе появилась чашка чая, и от нежности и заботливости этого жеста мое горе усилилось в десять раз. Я громко всхлипнула.

– Может, плитку «Хобноб»? – прошептал кто-то, вероятно, Дон, мне на ухо.

– Нет.

– Господи, да она и вправду плоха, – пробормотал кто-то совсем рядом.

И эта реплика, слава богу, привела меня в себя.

– Кто это сказал? – вскинулась я.

Это был юный Барри. Я засмеялась сквозь слезы. Я плакала и смеялась, смеялась и плакала, и кто-то гладил меня по волосам (должно быть, Кларенс, который, конечно, не мог упустить такого случая), а кто-то постукивал меня по спине ладонью, сложенной чашечкой, как младенца, которому надо срыгнуть воздух.

– Пора на группу, – сказал чей-то голос. – Ты как, ничего?

Я кивнула. Оставаться одна я боялась.

– Ну, тогда… – и Чаки увлекла меня в нашу комнату, где применила весь свой арсенал, вроде «Бьюти Флэш» и «Восстановление за три минуты», чтобы привести в порядок мое лицо. Было нелегко, потому что каждое прикосновение ее нежных пальцев к моему лицу немедленно исторгало у меня новые слезы, которые смывали только что нанесенные дорогостоящие кремы.

В столовой, после занятий группы, Крис сразу же ринулся ко мне, чтобы проявить свое сочувствие. Я была благодарна Чаки и другим за то, что они без звука пропустили его. Значит, они понимали, что у нас с ним какие-то особые отношения. Он улыбнулся улыбкой, предназначенной только для меня, и приподнял брови, словно спрашивая: «Ну, как ты? Ничего?» По его полным сострадания голубым глазам я ясно прочитала, что интерес его ко мне не угас.

Он сел рядом, его бедро касалось моего. Потом взволнованно провел рукой по моей спине и плечу. Это было совсем не то, что его обычные торопливые прикосновения. У меня поднялись волоски сзади, на шее. Сердце часто забилось. Это был наш самый тесный контакт с тех пор, как он утирал мне слезы.

Мне ужасно захотелось положить голову ему на плечо. Но я сидела, напряженно выпрямившись, боясь потерять над собой власть. Ну, давай же, понукала я себя. Я даже немного вспотела.

У меня что-то всколыхнулось внизу живота, я прислонилась к Крису, и сразу ощутила чистый, свежий запах его рубашки. Он пахнет совсем не так, как Люк, лениво подумала я. Я ощутила острую и мгновенную боль потери, но сразу поняла, что Крис не менее привлекателен, чем Люк. Мы долго сидели молча, и его рука крепко обнимала меня. Я прикрыла глаза и на несколько мгновений позволила себе поверить, что нахожусь в идеальном мире, и мы с Крисом – любовники.