Стеклянные цветы - Мери Каммингс

Кого же попросить? Иви? Она, конечно, пустит, но потом вопросами плешь проест да еще разболтает «по секрету» всем знакомым.

Решение пришло мгновенно: Гарольд — вот кто ей нужен! Он по утрам работает дома, и его всегда можно застать. Не откажет же он ей в пустяковой просьбе!

— …особенно мне понравились синие анютины глазки…

— Мне сейчас некогда, — перебила Бруни. — Перезвоните через полчаса по другому телефону…

Какой у него телефон?! Лихорадочно путаясь в страницах, начала листать ежедневник.

Ага, вот, нашелся! Продиктовала номер, повесила трубку и тут же схватила ее снова:

— Филипп, спускайся в гараж, нам нужно ехать! Срочно!

Успела она вовремя. Едва Гарольд открыл дверь, и они обменялись несколькими словами, как в глубине его квартиры раздался звонок.

— Это мне, мне звонят! — завопила Бруни, отпихнула хозяина и понеслась на звук.

Звонили и правда ей.

Разговор длился недолго, чувствовалось, что человек на другом конце провода тоже опасается прослушки. Бруни рассказала ему про частного детектива и слежку. Он ответил, что через пару недель все «станет на место» — имя Рене при этом не назвал, но ясно было, о чем идет речь.

Гарольд был весьма тактичен и вопросов задавать не стал, но Бруни сама чувствовала, что нужно как-то объясниться, поэтому рассказала полуправду: романтическую историю о подруге, которая ушла от жестокого мужа к красавцу-любовнику. О том, что эту подругу в настоящее время разыскивает не только муж, но и полиция всей Европы, предпочла умолчать.

А между тем, несмотря на историю со слежкой, жизнь шла своим чередом.

Пришло приглашение от Иви — она затевала бал-маскарад по случаю своего дня рождения.

Позвонила Эрика из «Светской жизни» — сказала, что через две недели будет в Мюнхене, и хотела бы встретиться. Бруни обрадованно согласилась: а вдруг про нее еще что-нибудь в журнале напечатают?!

Но главное, после долгого перерыва ее захватил очередной «творческий порыв». Возможно, секс и в самом деле стимулирует творческое начало в человеке, во всяком случае, через день после их с Филиппом «воссоединения» Бруни как магнитом потянуло в мастерскую — недоконченная лоза так и стояла перед глазами.

Предстояло самое интересное: сборка.

Полдня Бруни провела в мастерской, покрыв дюжину листов разноцветными закорючками и дугами, обозначающими, какая деталь куда должна идти. Затем опробовала в деле сварочный аппарат, приделав к стволику три листочка. Наконец — позвонила Филиппу, и когда тот явился в мастерскую, величественно повела рукой:

— Вот это все нужно отнести на третий этаж, в ту комнату, где голая белая стенка. Да смотри не урони!

«Это все» включало в себя три ящика с деталями каркаса, дрель, сварочный аппарат, несколько листов асбокартона и чемодан с дюбелями, шурупами и инструментами.

Работа шла небыстро. Сначала Бруни собирала в мастерской фрагмент — кусок ствола с пятью-шестью листьями и гроздью из нескольких цветков. Потом несла наверх и, надев на каркас, приваривала его к предыдущему участку, стараясь как можно тщательнее загладить шов.

Казалось бы, не так уж сложно, но к вечеру она чувствовала себя так, будто ее прокрутили через стиральную машину. Даже не было сил смотреть телевизор — на фоне кривляющихся артистов перед глазами продолжали проплывать стволики, листья и цветы.

Конечно, никто не заставлял ее так торопиться, но уж очень хотелось закончить все до приезда Эрики, чтобы было что показать!

Прошли две недели — от Рене по-прежнему не было никаких известий.

По утрам Бруни нетерпеливо включала телевизор, просматривала газеты: ну где же, где?! Ведь стоит Рене подать на развод, и репортеры ее просто живьем сожрут: еще бы, такая сенсация!

Почему она медлит — неужели Виктор все-таки до нее добрался?!

Лишь в субботу, развернув «Зюддойче цайтунг», она наконец вздохнула с облегчением: на первой странице красовался анонс: «Рене Торрини — в Париже! Читайте сообщение нашего специального корреспондента!», и под ним фотография: Рене — нарядная, улыбающаяся; по бокам — два здоровенных мужика, явные телохранители, и чуть сбоку третий. Присмотревшись, Бруни узнала его, хотя без усиков и с другой прической он выглядел куда моложе.

Глава двенадцатая

Выставка, выставка, выставка!

С тех пор, как в субботу Амелия ворвалась в его комнату с горящими глазами и выпалила: «Филипп, они мне выставку предлагают! Слышишь, выставку, персональную, в Париже!!!», больше ни о чем думать и говорить она не могла.

Даже явившись к нему как-то ночью, она плюхнулась в постель, замурлыкала, когда он ее обнял — и вдруг отстранилась и деловито изрекла:

— Нет, нужно новую делать…

Как выяснилось, речь шла о стеклянной лозе. Ту, которую Амелия недавно закончила монтировать на третьем этаже, теперь отсоединить от стенки и перевезти было уже невозможно.

Во вторник утром позвонил Майкл Э. Трент — ему хотелось услышать мнение Филиппа: не пытается ли Мелли вытянуть из него деньги на какую-нибудь очередную глупость. Дело в том, что журнал «Светская жизнь» готов был спонсировать выставку лишь частично, изрядную сумму на организационные расходы должна была выложить и сама Амелия. Или кто-то еще. И этот «кто-то», естественно, хотел быть уверен, что деньги не будут выкинуты на ветер.

Филипп сказал, что, по его мнению, все выглядит вполне серьезно.

Пикантность ситуации заключалась в том, что с соседней подушки на него, прислушиваясь к разговору, таращилась «заинтересованная сторона», и он боялся, что она сейчас ляпнет что-нибудь не к месту или завопит: «Дай мне поговорить!»

Но градом вопросов Амелия разразилась, лишь когда он повесил трубку: «Это что — это отец был, да? Он про выставку спрашивал? Ну как, он даст деньги?!»

Сам Филипп воспринимал эту «выставочную лихорадку» как несомненное благо: в результате нее Амелия начисто покончила со всеми дискотеками и вечеринками — ей просто было не до того. Большую часть времени она проводила в мастерской либо бродила по дому, составляя список «экспонатов». Иногда заявлялась к Филиппу и спрашивала:

— А как ты считаешь, то зеркало с вьюнками на выставку взять или нет?

Ночевать к нему она приходила чуть ли не через день, нетерпеливо барабанила в дверь и врывалась, часто с каким-нибудь угощением — бутылкой вина, тарелкой с виноградом либо коробочкой конфет с ликером.

Но главным «угощением» была она сама — золотоволосая, смеющаяся, с нежной белой кожей…