В поисках Эдема - Джоконда Белли

— Надо будет предложить им эту идею. Думаю, она им понравится.

Они направились обратно к дому по тропинке вдоль речки. Мать в задумчивости смотрела под ноги.

— Но ты, Мелисандра, — заговорила она после длительного молчания. — Ты не хочешь остаться в Васлале?

Мы могли бы столько всего сделать вместе… — она с жадностью заглянула в глаза дочери.

— Конечно, я вернусь, мама.

«Наконец, — подумала она, — наконец-то я смогла назвать ее мамой», и продолжала:

— Я приеду навестить тебя, но я не могу остаться. Ты сама вчера сказала… сказала что-то, что очень мне понравилось, о дилемме между тем, что может быть, и тем, что есть. Я хочу то, что может быть. Синерия, река, Лас-Лусес, этот наш другой мир, находится сейчас в зародыше, пребывает в неопределенности. Я никогда не чувствовала себя более счастливой, несмотря на обрушившиеся на нас трагедии, чем в эти дни пребывания в Синерии после взрыва. Я внесла свой вклад в общее дело, обрела смысл жизни. Я никак не могла бы остаться здесь, зная, что происходит сейчас там.

Они подходили к дому. Вечер щедро расточал свой сумеречный свет.

Мать взяла ее под руку, отвела в комнату. Из деревянного ящика, хранившегося под кроватью, принялась доставать книги и бумаги, написанные четким, мелким почерком.

— Вот, Мелисандра, летописи Васлалы. Поэты, твой отец и я, — мы вместе написали их. Здесь ты найдешь подробный отчет обо всем, что мы сделали, как мы это сделали. Наши ошибки, наши достижения, все, что представляет собой этот опыт. Есть планы наших построек; есть рассказы, поэмы, новеллы, очерки, написанные здесь, рисунки… Теперь они принадлежат тебе, Фагуасу.

Глава 51

На следующий день мать проводила ее до Коридора ветров. Они шли вдвоем. Воздух был легким и прозрачным. Грустно оставлять ее, думала Мелисандра. Она будет скучать по глубокой материнской нежности, по неутомимым глазам, которыми мать смотрела на нее в первый вечер, с жадностью наблюдая за малейшим жестом, запасаясь ими, как дровами на долгую зиму. После могут возникнуть еще вопросы о ее матери, ответов на них у нее еще нет. Но она уходит, уже зная главное: «Кто-то любит меня и не хочет видеть меня девочкой, брошенной в детстве». Нет, Мелисандра больше не будет страдать от недостатка любви. Возможно, останется пустота, но теперь у нее будет бальзам, чтобы уменьшить трение этой боли о ее сердце.

Она посмотрела на идущую рядом твердым, неторопливым шагом женщину. Посмотрела на нее с благодарностью за то, что мать не пыталась давать ей каких-то объяснений, за то, что не сделала ни малейшей попытки оправдаться, не сказала: «Дочка, вот искупление моей вины, поэтому ты должна простить меня». Она едва упомянула о близнецах. Только два раза сказала о них, слишком не распространялась. Не говорила о степени их беспомощности, о заботе, в которой они нуждались. Не объяснила, почему не отправилась за дочерью, когда они умерли. Мелисандра сама заполняла какие-то пробелы, она представляла, как мать заботится о стариках, о муже.

Ее мать не искала предлогов, не призывала к любви и уважению, не бросалась громкими словами о том, что дала ей жизнь, считая это достаточным аргументом, чтобы дочь признала ее дар и простила ее. Она вела себя с абсолютным достоинством, безропотно брала на себя ответственность за последствия своих поступков. Мелисандре, увидевшей ее теперь, не требовалось большого воображения, чтобы измерить глубину ее боли, представить, как разрывалось ее сердце, осознать цену, которую пришлось заплатить матери за свой выбор.

Мать оставила за ней свободу выбора — любовь или упрек.

Она уважала ее не как дочь, а как женщину, которая питает уважение к другой женщине и признает ничтожность утешения, признаёт неизбежное одиночество каждого человека. Потому что, в конце концов, только Мелисандра может судить об этом. И это произойдет позднее, когда она в молчаливом одиночестве будет вспоминать образ матери, когда сможет сопоставить его со своей болью и со своей любовью.

— Я верю в тебя, дочка, — сказала мать ей на прощание. — Поручаю Васлалу твоей мудрости, твоему воображению.

Она вверила ей Васлалу восторженно, торжественно, как человек, находящийся на смертном одре, доверяет самому любимому, самому близкому существу кульминацию священного и важнейшего ритуала освобождения от мирской суеты.

— Скажи своему дедушке, что я люблю его и скучаю по нему. Расскажи, что его зять умер с миром.

Мелисандра пересекла солнечную долину. Снова ощутила жаркую влагу. Она не обернулась, пока не отошла на приличное расстояние. Когда, наконец, сделала это, то оказалась перед незнакомым пейзажем. На нее нахлынула тоска, желание вернуться и доказать себе, что сможет найти обратную дорогу, но остановилась. «Я найду ее», — подумала Мелисандра. Внучка поэта не сомневалась в этом. Попугай слетел с ее плеча и начал подпрыгивать, размахивая крыльями. Вдруг, усевшись на ветку какого-то низкорослого дерева, принялся завывать будто волк. «Сколько же я плакала за эти дни», — подумала она, улыбнувшись сквозь слезы.

Голос Рафаэля раздался где-то вдалеке, встревоженный, он выкрикивал ее имя.

Мелисандра бросилась на зов.

Эпилог

Рафаэль снял на камеру и передал на мировые телеканалы репортаж с массового митинга, на котором Мелисандра, поднявшись на импровизированную трибуну посреди двора, где располагалась свалка Энграсии, объявила во всеуслышание, что Васлала существует. В доказательство этого у нее были летописи Васлалы.

Ни он, ни те, кто присутствовал при этом небывалом спектакле, никогда не забудут этой сцены: девушка, освещенная старыми корабельными фарами и лампами со стадиона, страстно вещала о неведомом и счастливом месте, а вокруг нее со всех сторон возвышались беспорядочные горы отходов мегаполисов, всё, что оставлял после себя человек в извечном поиске неуловимого, мимолетного счастья.

Паломники со всего мира начали прибывать в Фагуас и отправлялись на поиски Васлалы. Макловио, как всегда предприимчивый, додумался открыть процветающее дело: забытые и старые предметы, упакованные в коробки, разрисованные мальчишками, бывшими работниками Энграсии, продавались в Нью-Йорке, Лондоне. Сувенир «Воспоминания о Васлале» — мусор в нарядной упаковке возвращался в родные пенаты.

Одна за одной семьи из Тимбу пересекли Коридор ветров.

Мелисандра и Рафаэль остались в Синерии.

Дон Хосе продолжает стареть на реке. Мерседес и Хоакин управляют делами поместья.

Герои этой истории, как и все мы, время от времени находят Васлалу и снова ее теряют.