Вампиры. Опасные связи - Ингрид Питт

В деревне остался лишь один человек, своими глазами видевший Луэллу Миллер. Этой женщине давно перевалило за семьдесят, но она была на удивление бодра и хорошо сохранилась. Она шагала по улицам, прямая, как стрела, только что выпущенная из лука жизни, и всегда посещала церковь — и в дождливую, и в ясную погоду. Она никогда не была замужем и много лет прожила в доме через дорогу от хибары Луэллы Миллер.

Женщина не страдала старческой болтливостью, но если уж она решала заговорить, ничто не могло ее остановить, и, решив говорить правду, она шла до конца. Именно она могла описать жизнь и злодеяния Луэллы Миллер — хотя, возможно, последнее она намеренно преувеличивала — и ее внешность. Когда старуха начинала свою историю — а она обладала даром рассказчика, хотя облекала свои мысли в грубый диалект родной деревни, — слушатели словно видели перед собой Луэллу Миллер. Если верить женщине, Лидии Андерсон, Луэлла была красавицей довольно редкого в Новой Англии типа. Она была стройной, гибкой, словно сгибалась, но не ломалась под натиском судьбы. У нее были прямые блестящие светлые волосы, уложенные косами вокруг приятного удлиненного лица. В ее голубых глазах словно застыла некая мольба, руки были маленькие, беспокойные, и все ее движения отличались удивительной грациозностью.

— Луэлла Миллер сидела так, как никто, кроме нее, не мог сидеть, даже если бы учился этому семь недель, — говорила Лидия Андерсон, — и смотреть, как она идет, было одно удовольствие. Если бы одна из тех ив, что стоят на берегу ручья, могла вытащить корни из земли и тронуться с места, она шла бы точь-в-точь так, как Луэлла Миллер. Она обычно носила зеленое платье из переливчатого шелка и шляпу с кружевной вуалью и длинными зелеными лентами, которые развевались на ветру, а на талии — зеленый кушак, концы которого разлетались в стороны. Вот в таком наряде она отправилась в церковь, венчаться с Эрастусом Миллером. До замужества ее фамилия была Хилл. В ее имени всегда было много «л», и в девичестве, и после свадьбы. Эрастус Миллер тоже был красавцем, даже красивее Луэллы. Иногда она, помню, казалась мне совсем непривлекательной. Но Эрастус просто боготворил ее. Я его хорошо знача. Он жил в соседнем доме, и мы вместе ходили в школу. Говорили, что он за мной ухаживает, но это было не так, ничего подобного. Я так никогда не думала — ну, только пару раз он мне говорил такие вещи, которые другие девушки сочли бы намеками на ухаживание. Это было до того, как Луэлла приехала сюда и стала учительницей в местной школе. Удивляюсь, как она смогла получить эту работу, — люди говорили, что она совсем необразованная и что одна из старших девочек, Лотти Хен-дерсон, делает за нее все, а она только сидит и бездельничает или вышивает батистовые платочки. Лотти Хендерсон была очень умной девушкой, она училась лучше всех, но она чуть ли не молилась на Луэллу — да и все остальные девочки гаже. Лотти стала бы действительно необыкновенной женщиной, но она умерла, когда Луэлла прожила здесь около года, — просто увяла и умерла; никто не знал отчего. Но она таскалась в эту школу и помогала Луэлле чуть ли не до своего последнего часа. Все в школьном комитете знали, что та ничего сама не умеет, но смотрели на это сквозь пальцы. Прошло немного времени после смерти Лотти, и Эрастус женился на Луэлле. Я всегда считала, что он так поторопился потому, что Луэлла не могла работать. После смерти Лотти ей помогал один из старших мальчиков, но он был не очень способным, и дела в школе шли все хуже и хуже, и Луэлле вскоре все равно пришлось бы уйти, потому что в комитете уже не могли закрывать на все это глаза. Юноша, помогавший ей, был честным, благонравным парнем и учился неплохо. Люди говорили, что он слишком много занимался и поэтому через год после свадьбы Луэллы сошел с ума — может, все так и было, не знаю. И не знаю, отчего это Эрастус Миллер примерно тогда же заболел чахоткой — в его роду чахоточных не было. Он становился все слабее и слабее, сгибался чуть ли не вдвое, когда пытался прислуживать Луэлле, и говорил дрожащим голосом, будто старик. Он трудился изо всех сил до последнего, пытаясь накопить хоть немного денег, чтобы оставить их жене. В дождь и грозу я видела, как он отправляется в лес — Эрастус был дровосеком. Он сидел, скрючившись, на своей телеге и был похож скорее на мертвеца, чем на живого человека. Однажды у меня кончилось терпение: я подошла и помогла ему сложить в повозку дрова — у меня всегда были сильные руки. Он просил меня оставить это, но я его не слушала, и, думаю, он обрадовался моей помощи. Это случилось всего за неделю до его смерти. Он упал на пол в кухне, когда готовил жене завтрак. Он всегда готовил завтрак, пока Луэлла валялась в постели. Он убирался в доме, мыл посуду, стирал, гладил и почти все готовил. Он не мог позволить своей женушке хотя бы пальцем пошевелить, и она разрешала ему выполнять женскую работу. Она жила как королева и ровным счетом ничего не делала. Даже не шила. Говорила, что от шитья у нее плечо болит, и бедной Лили, сестре Эрастуса, приходилось ее обшивать. Лили не могла похвалиться крепким здоровьем, у нее была слабая спина, но шила она прекрасно. Да и как иначе, ведь Луэлле было трудно угодить. Никогда я не видела ничего лучше вышивок, которые Лили Миллер делала для Луэллы. Она сама сшила ей подвенечное платье, фату и зеленое шелковое платье, которое скроила Мария Бэббит. Мария скроила его совершенно бесплатно, и она еще много работы выполняла для Луэллы даром. После смерти Эрастуса Лили Миллер переехала жить к невестке — бросила свой дом, хотя очень его любила и ничуть не боялась жить одна. Она стала сдавать его внаем и сразу после похорон поселилась с Луэллой.

Затем старуха, Лидия Андерсон, которая помнила Луэллу Миллер, принималась рассказывать историю Лили. По-видимому, после переезда Лили в дом ее умершего брата, где жила его вдова, по деревне впервые пошли разговоры. Эта Лили Миллер была совсем молодой девушкой, крепкой, цветущей, с розовыми щеками, густыми кудрявыми темными волосами, круглым белым лицом и блестящими черными глазами. Не прошло и полугода после того, как она поселилась у своей невестки, как краска сошла с ее лица, оно исхудало и вытянулось, глаза ввалились. В черных кудрях появились седые пряди, глаза потухли, черты заострились, у рта возникли жалобные складки, но на лице по-прежнему сияло милое, приветливое и даже счастливое выражение. Лили посвятила невестке всю жизнь; несомненно, она любила ее всем сердцем и была довольна своей участью. Она боялась лишь умереть и оставить Луэллу одну.

— Слушая, как Лили Миллер говорит о Луэлле, я не знала, плакать или сердиться, — продолжала Лидия Андерсон. — Я бывала у них в доме несколько раз незадолго до смерти несчастной, когда она настолько ослабела, что уже не могла готовить, и приносила ей немного бланманже или сладкого крема, или еще чего-нибудь вкусного, и она благодарила меня, а когда я спрашивала ее о здоровье, отвечала, что чувствует себя прекрасно. Спрашивала меня, выглядит ли она лучше, чем вчера, — слушать ее было ужасно грустно. Она говорила, что бедная Луэлла совсем сбилась с ног, ухаживая за ней и выполняя ее работу, ведь она такая слабая, а на самом-то деле Луэлла и пальцем не пошевелила, и о Лили заботились лишь соседи, и всю принесенную ими пищу съедала ее невестка. Я в этом совершенно уверена. Луэлла все это время просто сидела сложа руки да плакала. Она изображала любовь к Лили — и действительно, сильно увяла и совсем исхудала. Некоторые думали, что она тоже скоро отправится на тот свет. Но после смерти Лили к ней приехала ее тетка, Эбби Микстер, и тогда Луэлла выздоровела и снова стала такой же румяной и цветущей, как прежде. Но бедная тетя Эбби начала увядать — точь-в-точь как прежде Лили. Думаю, кто-то написал ее замужней дочери, миссис Сэм Эббот, которая жила в Барре; та, в свою очередь, написала матери, попросила ее немедленно приехать, навестить ее, но тетя Эбби отказалась покидать Луэллу. Как сейчас вижу ее перед собой. Она очень хорошо выглядела, была высокой и крепкой, с широким лицом, высоким лбом, и глаза у нее были добрые и ласковые. Она просто прислуживала Луэлле, как малому ребенку, а когда родная дочь попросила ее приехать, и с места не сдвинулась. Она всегда очень любила свою дочь, но говорила, что Луэлла в ней нуждается, а та — нет. Дочь все писала ей и писала, но это не помогло. Наконец она приехала сама, увидела, как изменилась ее мать, пришла в ужас, разрыдалась и чуть ли не на коленях умоляла ее уехать. Она и Луэлле все прямо высказала. Сказала ей, что она погубила своего мужа и всех, кто к ней приближался, и велела оставить в покое ее мать. С Луэллой случилась истерика, и тетя Эбби так перепугалась, что после ухода дочери позвала меня. Миссис Сэм Эббот уехала в своей коляске вся в слезах, плакала так, что слышали все соседи, и было отчего; больше она свою мать в живых не видела. В тот вечер я пошла к ним домой, тетя Эбби позвала меня — она стояла в дверях, закутавшись в зеленую клетчатую шаль. Как сейчас ее вижу. «Идите сюда, мисс Андерсон!» — крикнула она, задыхаясь. Я не медлила ни минуты. Оделась как могла быстрее, побежала к ней. Луэлла то смеялась, то плакала, а тетя Эбби пыталась ее успокоить, хотя сама была белой как простыня и дрожала так, что едва могла стоять.