Вампиры. Опасные связи - Ингрид Питт

Конечно же нет.

«Раздвинь ноги».

Уолтерс вышел последним. Сондра сама не понимала, зачем сказала это, но, когда он оглянулся, она с трудом, напряженно выговорила:

— Ему нужны дети.

Он кивнул.

— Я знаю. — Прежде чем она успела закрыть дверь, он протянул руку в дверной проем и легко прикоснулся к ее запястью — может быть, он искал ее пульс? — затем искоса взглянул на спину удалявшегося напарника, словно Сондра была его соучастницей в каком-то великом и тайном заговоре. — Я буду поблизости, — прошептал он.

«Я наполню тебя кровью и огнем».

Сондра с силой захлопнула входную дверь и несколько минут стояла так, дрожа от ужаса и дурного предчувствия.

Она искупала детей, накормила их и уложила спать. Они, тесно прижавшись друг к другу, лежали в манеже — у нее не было денег на кровать, — тихие, спокойные, словно две части единого целого. Сондра знала, что они еще много часов не сомкнут глаз. Некоторое время она наблюдала за дочерьми, размышляя, какими они станут, когда вырастут. Сейчас они были слишком маленькими для своего возраста, вырастут ли они потом? Может быть, скоро произойдет один из тех удивительных скачков развития, которыми постоянно хвастаются родители и которые с тошнотворной регулярностью обещают педиатры? Она пожалела, что ее дети не могут навсегда остаться маленькими, навсегда остаться с ней и ничего не знать об этом прекрасном, но опасном мире.

Потом она пошла в ванную и уставилась на свое отражение в зеркале. У нее был изможденный вид, она была бледной, худой, с выдающимися скулами и невыразительным носом, под карими глазами залегли темные круги от бессонных ночей. От недоедания и постоянной тревоги она стала тощей и угловатой, рот превратился в несуразно большую красную щель, пересекавшую нижнюю часть ее лица. Даже темные волосы ее были самыми обыкновенными — лежали плохо, концы торчали в разные стороны. Что их так привлекает в ней? Почему она?

«Потому что ты одна на миллион, Сондра».

Она развернулась — медленно, словно это происходило под водой.

— Вы!

Офицер Уолтерс одарил ее приятной улыбкой.

— Я же сказал вам, что буду поблизости.

Сондра отступила назад, и в спину ей вонзился острый край дешевого шкафчика. На какое-то мгновение она подумала, что это чьи-то зубы, и у нее подкосились ноги; сделав над собой усилие, она протянула руку и пощупала за спиной — старая, погнутая медная ручка, вот и все.

— Как… как вы вошли?

— Дверь была незаперта.

— Не может быть! — воскликнула она. — Я не могла…

Прежде чем она успела произнести еще хоть слово, он уже стоял перед ней, в мгновение ока преодолев разделявшее их пространство. Слова, которые она собиралась сказать, замерли у нее на губах, когда он протянул руку — холодную, белую и сильную — и взял ее за подбородок. Большим пальцем слегка провел но нижней челюсти, затем поднял его, обвел губы.

— Мне кажется, вы оставили ее открытой для меня…

— Нет!

— Разве?

Уолтерс склонился над ней — до его лица оставался всего какой-нибудь дюйм. Дыхание его было тяжелым, от него чем-го пахло, но довольно приятно — холодный, словно неживой ветерок овевал ее щеки. Сейчас он выглядел иначе, чем днем, словно жирный, напичканный пончиками коп был лишь маскарадным костюмом, который он надевал на работу, чтобы соответствовать своему шарообразному напарнику. Черты лица были те же, но сейчас он выглядел как хищник, длинный, гибкий и темный, будто пантера, скользящая сквозь ночь, выслеживая жертву.

— Пожалуйста, — услышала она свой собственный голос. Она хотела заплакать, но глаза ее были сухи, в горле тоже пересохло, — Не трогайте меня.

— Ты же хочешь этого, — прошептал Уолтерс, скользя губами по ее шее; схватив ее за плечи, он повлек ее из ванной в тесную кухню.

Сондра хотела отвернуться, но тут совершила фатальную ошибку — встретилась с ним взглядом. В тот же миг она почувствовала, что словно куда-то падает, это был восхитительный полет со стоэтажного небоскреба, и она не думала о том, что сейчас неизбежно врежется в землю; она отклонилась бы в сторону, но он крепко прижал ее к себе, и тепло его тела просачивалось к ней сквозь одежду.

«Открой мне свое тело, Сондра».

Голос его стал более глубоким, изменился и напомнил ей голос того, другого, — она застонала от ужаса. Она сильно дрожала; ей казалось, что она лежит лицом вниз на кожаном одеяле; она всем телом ощущала тепло, исходящее от мускулистой груди мужчины, от его твердого живота, от плотно прижатых к ней бедер. Его сердце колотилось о ее грудь еще до того, как его пальцы схватили ее за воротник блузки и разорвали ее.

«Ты можешь сделать это для меня, можешь совершить чудо. Дай мне войти в тебя…»

— Дьявол тебя возьми, я вам что, инкубатор? — всхлипнула Сондра. — Оставьте меня в покое!

Она попыталась оттолкнуть его, но спина ее упиралась в стену или в холодильник, словом, во что-то, мешающее ей спастись. Когда руки его скользнули по ее грудям и сжали их, затем начали ласково поглаживать, чтобы отогнать холод прикосновения, ей хотелось закричать — против своей воли она прижалась к нему бедрами и запустила пальцы в его густые волосы, чтобы притянуть его ближе.

«Я могу согреть тебя, дорогая моя. Я могу наполнить тебя. Кровью…»

Его зубы, острые, влажные, скользнули по коже ее шеи, и что-то у нее в животе сжалось от наслаждения.

«…и огнем».

Отвечая на его прикосновения, но не прекращая проклинать себя за это, она начала рвать на нем одежду, отчаянно желая почувствовать на своей горячей коже зимний холод его тела, дрожа от желания погасить огонь, который он зажег в ней. Сондра закричала, когда он овладел ею, прижав ее к кухонному шкафу, вскрикнула снова, испытав оргазм, и лишь затем вспомнила, что даже не знает имени этого человека.

— Николас придет за тобой, — одеревеневшим голосом произнесла Сондра.

Она произнесла имя того, другого, в первый раз после той ночи, шестнадцать месяцев назад, когда он впервые овладел ее Душой и телом в спальне, в цокольном этаже, в пятистах милях отсюда. Наверное, она все это заслужила: позволила так легко вскружить себе голову, позволила подцепить себя в баре, покорно последовала за ним в его просторную квартиру с огромными окнами и непомерных размеров кроватью с черными простынями. Но как жестоко она поплатилась за свою слабость! Тогда ей следовало быть сильнее; следовало быть сильнее и сегодня. Для Николаса она была никем, как и для Уолтерса, — использованное, изорванное перышко, подхваченное жестоким ураганом их желаний.