Лимонов - Эммануэль Каррер

Горбачев тоже – и это надо признать – постепенно терял чувство реальности, загоняя самого себя в угол. В январе 1991 года, пользуясь тем, что весь мир следил по телевидению за первой войной в Заливе, в Вильнюс вошли русские танки, но, натолкнувшись на сопротивление, вскоре отступили, оставив на улицах пятнадцать трупов. Вильнюсское «черное воскресенье» окончательно дискредитировало Горбачева в глазах демократов: как можно после этого говорить о социализме с человеческим лицом? Чтобы оправдаться, Горбачев объявил, что ничего не знал, и все задались вопросом, что же хуже: что он откровенно лжет или что совсем не контролирует ситуацию? Чтобы поставить Горбачева в неловкое положение перед любимым им Западом, военные, не докладывая ему, производят передислокацию войск, провоцируют инциденты на границе, стараясь подгадать их к международным встречам в верхах. Однако, странным образом, советского лидера это нимало не смущает. Напротив, на фотографиях он улыбается все лучезарнее. Будучи Генеральным секретарем партии, свой мандат он получил от нее и потому свысока смотрит на «так называемого демократа» Бориса Ельцина, только что, всенародным голосованием, избранного президентом России. Популярность Ельцина стремительно растет, но Горбачев, кажется, этого не замечает. Подал в отставку с поста министра иностранных дел верный Шеварднадзе, публично заявив, что страну ожидает диктатура, но Горбачев проигнорировал и это предупреждение. Еще более верный Яковлев в отставку не уходил, но каждый раз, прощаясь с очередным журналистом, говорил: «До новой встречи – если, конечно, я не окажусь в Сибири». С энергией отчаяния он снова и снова пытается предостеречь шефа в отношении фронды, зреющей в недрах Политбюро, но тот, пожимая плечами, отвечает: «Да все нормально, не надо преувеличивать, я их хорошо знаю, они неплохие мужики, хотя и упертые. Все под контролем».

В таком благодушном настроении он и отправился наслаждаться заслуженным отдыхом на роскошной вилле, построенной для него в Крыму. Но там ему внезапно обрезают связь и полностью изолируют, блокировав виллу по периметру. Кучка заговорщиков, чьи имена надо назвать, потому что они, так или иначе, вошли в историю – Крючков, Язов, Пуго и Янаев, – объявляет в стране чрезвычайное положение, однако сразу совершает ошибку, выставляя вперед самого ничтожного из своей компании – вице-президента Янаева. Следующие четыре дня этот несчастный прожил в состоянии такой паники, что перед пресс-конференцией, которую транслировали по телевидению, заперся у себя в кабинете, откуда его пришлось извлекать силой. Несмотря на предпринятые попытки по обыкновению заткнуть прессе рот, вся страна увидела его трясущиеся руки и растерянный, полубезумный взгляд: представленный триумфатором, он уже выглядел проигравшим. Ощущение фарса – вот что больше всего удивляет в августовском путче 1991 года. Странными казались прежде всего личности заговорщиков – ничтожные и вдобавок пьющие люди. Они и в самом деле быстро опьянели. Не от власти, нет, а самым банальным образом – от водки. Надрались, как сапожники. Накачались до положения риз. И, будучи в глубоком подпитии, почувствовали, что дело – табак, что они совершают колоссальную глупость, но давать задний ход уже поздно. Сигнал тревоги прозвучал, танки вошли в Москву, надо продолжать, даже если с души воротит. Хотя они бы предпочли проглотить таблетку аспирина, запить ее огуречным рассолом и лечь, накрывшись с головой, в надежде, что как-нибудь рассосется само собой.

Тем не менее демократы в какой-то момент и вправду поверили в то, чего они уже несколько лет не боялись: что после второй оттепели снова ударит мороз, что надеяться на победу было безумием и надо было спасаться, пока не поздно. Путч мог увенчаться успехом. Все зависело от армии. Юные призывники, получившие приказ войти в столицу, опасались, что их заставят делать то, что их отцы делали в Праге в 1968 году, и понадобилось определенное мужество с их стороны, чтобы подчиниться не своим командирам, а Ельцину, призвавшему их встать на сторону закона и государства.

Интуитивно ощутив символический смысл своего жеста, Ельцин сделал штабом сопротивления парламент, который москвичи называли Белым домом, и в течение этих исторических дней граждане всего мира узнали, что, кроме вашингтонского, на планете есть еще один Белый дом. Московский. Он стал полем битвы, где Россия сражалась за демократию. Героические образы августа 1991 года напоминают полотна Жака Луи Давида, живописца Великой французской революции: Ельцин, стоящий на танке на фоне Белого дома. Ростропович, который, бросив все, прилетает в Москву, чтобы поддержать молодую демократию. Стекающиеся к Белому дому толпы москвичей – строить баррикады и, если надо, защитить своим телом оплот свободы. И танки отступили. Девушки обнимали солдат и втыкали в жерла пушек букеты цветов. На четвертый день все глубоко и облегченно вздохнули: кошмар рассеялся, страна отстояла свободу.

Городская молодежь, которая рассказывает историю своей страны языком Star Wars, двадцать лет спустя вспоминает август 1991-го как один из самых напряженных моментов своей жизни, как настоящий фильм ужасов, который закончился всплеском энтузиазма. СССР возвращается: super-flip! СССР рухнул окончательно: super-fun! И еще одно было прекрасно, прекрасно и справедливо: наследники семи десятилетий угнетения сошли со сцены вслед за постылым режимом, но не истаяли, как божества, в вагнеровских сумерках, а сделались всеобщим посмешищем, как балаганные петрушки, которых никто не боится. Кого в целом мире поддерживали лишь Кастро, Каддафи и Саддам Хусейн. Да еще наш президент Миттеран, кумир умников, кого собственное хитроумие довело до откровенной глупости: когда его упрекнули за поспешные поздравления тем, кого он считал новыми правителями СССР, он высокомерно ответил, что их надо было судить по их поступкам. Как будто путч – это не поступок! Да еще какой!

Конец истории: Горбачев, с неуместным загаром на лице, так ничего и не поняв, возвращается из Крыма в Москву. Среди последствий – тяжелые переживания семьи, оказавшейся отрезанной от мира и запертой на вилле, которая роскошью могла соперничать с дворцами нефтяных шейхов. Трое путчистов покончили с собой[42], но, к счастью, Эдуард был жив и здоров, так что их было кому оплакать, поскольку, что бы вы ни думали о его идеалах, он остается им верен и чтит даже побежденных. 23 августа все наблюдали театральную развязку этой истории, транслированную телевидением на весь мир: стоя в зале парламента рядом с нависшим над ним Ельциным, Горбачев дрожащим голосом зачитывает протоколы заседания, на котором его министры предали своего шефа. Затем победитель, с улыбкой гурмана, приступающего к любимому блюду, протягивает ему какую-то бумажку: