Лимонов - Эммануэль Каррер

Рядом обедала съемочная группа телеканала Antenne-2. Услышав французскую речь, незнакомец направился к журналистам и без лишних церемоний, как это принято на войне, представился: Эдуард Лимонов, писатель. Любитель ездить по горячим точкам. В прошлом декабре был в Вуковаре, а в июле – в При днестровье. «Типа Бернар-Анри Леви, если так понятней, только из другой компании», – добавил он со смешком. Телевизионщики смотрели на него молча, выражение лиц менялось с недоуменного на брезгливое. «Вы считаете, что для журналиста нормально носить оружие?» – спросил кто-то. Другой высказался еще откровенней, назвав русского негодяем. Тот, видимо, не ожидал такой реакции, однако смутить его оказалось не так-то просто. «Я бы мог вас всех тут положить, – ответил он, указывая на четников, – моим друзьям это было бы не очень приятно, но мне бы они не отказали. А напоследок скажу вот что: я не журналист. Я солдат. Кучка мусульманских интеллектуалов спит и видит, как бы замутить тут исламский халифат; сербы этого не хотят, а они – мои друзья, и плевать я хотел на вас и ваш нейтралитет, изнанка которого – банальная трусость. Приятного аппетита».

И, развернувшись, направился туда, где сидели четники. Обед продолжался в гробовом молчании. Выходя из столовой, звукооператор сказал Павлу, что знает, кто такой Лимонов. Он читал одну из его книг, кстати потрясающую: автор рассказывает о годах своей нищенской жизни в Нью-Йорке и о любви с негром на помойке. Павел расхохотался. «Он спал с неграми? Интересно, его приятели-четники в курсе?»

В противоположном лагере от писателей-иностранцев не было отбоя, но здесь, у сербов, это редкость. И у Павла возникла идея спросить у спавшего с неграми русского, не согласится ли тот взять интервью у Караджича для его фильма. Это был бы прекрасный выход из положения, так как Павел не хотел ни закадрового голоса, ни микрофона в кадре, ни других дешевых приемов, к которым прибегают в документалистике ленивые авторы. Вот так и получилось, что в снятом Би-би-си фильме Serbian Epics, получившем множество наград и показанном по всему миру, можно видеть как «the famous russian writer Edward Limonov» беседует с «Dr. Radovan Karadzic, psychiatrist and poet, leader of the Bosnian Serbs». Сцена была снята на позициях, с которых сербские батареи поливали огнем Сараево: город, расположенный в низине, представлял собой идеальную мишень. Звуки двух голосов слышны на фоне почти несмолкающего гула минометов. Вокруг собеседников столпились солдаты. Высокий, в просторном пальто, густая, с проседью, шевелюра взлохмачена, ветер шевелит волосы, как листья в кроне дуба: Караджич смотрится очень внушительно, и с сожалением вынужден признать, что Лимонов, в своей тесной кожаной тужурке, выглядит рядом с ним как пацан из подворотни, который изо всех сил старается не ударить в грязь лицом перед серьезным человеком. Он уважительно опускает глаза, когда Караджич объясняет, что он и его сподвижники – не завоеватели, просто они хотят вернуть земли, принадлежавшие сербам испокон века. Эдуард, от имени своих соотечественников и всех свободных людей мира, выражает восхищение героизмом сербов, противостоящих напору объединившихся против них пятнадцати стран. Он говорил искренне, в этом у меня нет сомнений, но при этом выглядел, как низший чин, желающий выслужиться перед старшим по званию. Потом два поэта заводят разговор о прекрасном. Караджич задумчиво читает несколько строф из оды, которую он написал двадцать лет назад: в ней говорится об охваченном пламенем Сараево. Наступает молчание, полное тех таинственных вещей, которые называют предчувствиями, потом оно прерывается: президента зовут к телефону. Звонит его жена. Чтобы ответить, Караджич скрывается в старой, наполовину сгоревшей кабине от канатной дороги, где установлен допотопный телефон. Слышно, как он раздраженно отвечает «да, да». Пока идет разговор, один из ополченцев играет с маленькой собачкой (я описываю картинку из фильма), а Лимонов, предоставленный сам себе, ходит вокруг другого, который чистит пулемет. Заметив интерес знатного гостя и желая сделать ему приятное, солдатик предлагает Эдуарду попробовать. Тот, обмерев от восторга, подходит к пулемету и послушно, как в детстве, следует советам солдата, указывающего ему подходящую цель. И уж совсем как ребенок, которого, смеясь и хлопая по плечу, подбадривают взрослые, он забывает обо всех табу и запретах и, в полном экстазе, выпускает целую обойму в сторону осажденного города.

Когда этот фильм шел по французскому телевидению, я его не видел, но знаю, что сразу пошел слух, будто Лимонов расстреливает прохожих на улицах Сараево. Когда пятнадцать лет спустя я спросил его об этом, он пожал плечами и сказал: нет, в прохожих он не стрелял. Да, в направлении города, но в пустоту, в белый свет, как в копеечку.

Когда внимательно смотришь эти кадры, то становится ясно, что он говорит правду. На общем плане в начале эпизода видно, что сцена разворачивается на позициях достаточно удаленных, откуда можно вести по городу огонь из минометов, но снайперы, чтобы стрелять по прохожим, должны располагаться ниже. Однако за кадром, где Лимонов опустошает магазин своего пулемета, следует другой, на котором город внезапно становится виден с более близкого расстояния, и эта разница в масштабе, представляемая как обратная точка при съемке, выглядит подозрительно. Получается, что вопрос о том, стал бы Лимонов стрелять по живым людям и делал ли он это когда-нибудь, остается открытым. Бесспорно одно: эти кадры и слухи, гулявшие вокруг них, в глазах его парижских друзей придали Лимонову с его реноме обаятельного авантюриста, новый оттенок – без пяти минут военного преступника. Могу сказать еще вот что: когда я попросил Павла Павликовского прислать мне DVD с его фильмом, Serbian Epics умерили мой пыл настолько, что я забросил эту книгу и не притрагивался к ней больше года. И не потому, что мой герой показан там в момент совершения преступления – ничего такого из фильма не следует, а потому, что он там попросту смешон. Маленький мальчик, старательно изображающий из себя крутого парня. Жан Атцфельд составил свою классификацию помешанных на войне: таких, как Эдуард, он презрительно именует Микки.

О пребывании Эдуарда в Сараево рассказывают и еще одну неприятную историю. В Пале, в ресторане под названием Kon-Tiki, он принимал участие в офицерской пирушке, где гости произносят тосты и ведут себя как гусары времен Лермонтова. На небольшой сцене – скрипач, развлекающий компанию: пленный мусульманин. В какой-то момент пирующие затягивают одну из песен четников, где говорится о том, что дома турок должны быть сожжены, и, смеха ради, заставляют скрипача им подыгрывать. Лимонов – по крайней мере, он так рассказывает – находит шутку не очень остроумной и, чтобы поддержать скрипача, подносит ему стакан ракии, что-то вроде местной сивухи. Музыкант сухо отвечает, что его религия запрещает ему пить. Смущенный этой неловкостью, Лимонов собирается отойти, но один из сербов, слышавший их разговор, вмешивается: «Сделай то, что тебя просит мой русский друг! Пей! Пей же, турецкая собака!»