Иешуа, сын человеческий - Геннадий Ананьев

Белый мужчина между тем молвил:

— Следуйте за мной вместе.

Долго они петляли по узким улочкам без единого окошка наружу. Не разобрать, либо высокие дувалы отгораживают дворы от улиц, либо это глухие стены самих домов. И лишь иногда можно было определить, что это дувалы по свисающим с глинобитной толщины виноградным лозам с янтарными кистями да чередующимися воротами и калитками.

Ни слова за все время пути. Каждый занят своими мыслями. Весьма тревожными.

Вот остановка. У калитки из ливанской сосны. Медное массивное кольцо, под которым медная же пластина. Ударишь кольцом по пластине — услышат во дворе просящегося впустить. Но мужчина в белом не стал ударять о пластину, он дернул за шнур, конец которого едва приметно выглядывал в верхнем правом углу калитки — она мгновенно отворилась. За ней в полупоклоне стояла пара высокорослых и крепкотелых мужчин, тоже в белых одеждах.

Иисус с Марией вошли во двор.

Райский уголок. Благоуханье роз, пионов и жасмина, пышно цветущих обочь широкой дорожки, желтеющей морским песком. Цветы, цветы, а между ними мелкая травка, будто красующаяся сочной зеленью — на иных таких вот полянках прогуливались павлины, величаво-гордые Они с пренебрежением поглядывали на фазанов и цесарок, путающихся у них под ногами.

В глубине двора — хауз. С фонтаном на островке посреди голубой воды, с белыми и черными лебедями. За хаузом — сплошная виноградная завеса, разорванная лишь песчаной дорожкой. Через этот разрыв видны резные колонны открытой террасы.

Белый мужчина пошел по дорожке впереди, как хозяин, на пятки же гостям наступали крепкотелые.

И вновь ни слова, ни жеста. До самой до террасы, устланной поверх кошмы персидским ковром, явно сотканным по размеру террасы. Ничего больше на ней не было, хотя не помешал бы этой просторности пусть даже небольшой столик для чаепития. Странно и то, что терраса как бы разделяла примыкавшие к ней обособленные дома, дверь в один из которых кипарисовая с витиеватой резьбой, инкрустированной самшитом, в другой — тоже резная, но из обычной сосны и без инкрустации. Первое слово белого мужчины:

— Тебе, Иисус, сюда, — указал на кипарисовую дверь. — Тебе, женщина, вот в эту половину.

Мария резко возразила:

— Я вместе с мужем! Не отойду от него ни на шаг!

Крепкотелые шагнули было к ней, готовые скрутить ее и силой втолкнуть туда, куда повелел хозяин, но тот предостерегающе поднял руку, и слуги отступили.

— Но я не могу пустить тебя в дом для Посвященных. Ты осквернишь его.

— Позволь, учитель, мне последовать за женой своей? — попросил Иисус, почтительно склонив голову.

Мужчина в белом, которого к удивлению Марии Иисус назвал учителем, ответил не сразу. Долго решал трудную задачу, но вот осилил ее:

— Пусть будет так.

Вот они одни. В просторной комнате, застланной еще более мягким, чем терраса, ковром. В центре комнаты — низкий столик с подушками для возлежания вокруг него. В частых нишах толстых стен — подушки и стеганые одеяла под самые завязки. Хватит для пары десятков пожелающих почивать в этой комнате. И лишь в одной нише — медная умывальница с медным же тазиком.

Мельком взглянула Мария на всю эту уютность и — с вопросом к Иисусу, в котором так явственно зазвучала ее нежная тревожность:

— Ты в опасности?

— Да.

— Можешь поделиться со мной?

— Нет. И не только потому, что здесь обязательно есть уши, но, главное, я давал клятву умолчания. Ты и так знаешь больше того, что можно было бы тебе знать. Сейчас скажу одно, в этот дом привел нас мой бывший наставник. Большего не пытайся выпытать. Обо всем дозволенном я тебе стану рассказывать по ходу событий. Добавлю сейчас только то, что я надеюсь на благополучный исход. Очень надеюсь.

Сказал последние слова, сам не очень-то веря в них. Он вполне понимал, что его ждет суровый разговор с Великими Посвященными Сарманского братства. Вывод этот напрашивался сам собой, исходя из поступка бывшего его наставника. Добрый и мудрый, он готовил Иисуса к седьмой степени Великого Посвящения в тайной обители Сарманского братства, умело преподнося самые сокровенные тайны Священной Истины. Он, естественно, ответствен перед своими собратьями за грехопадение ученика, и все же он не сделал вида, будто не узнал его, Иисуса, не прошагал мимо, а привел его сюда для ответа за свои деяния.

Каков будет приговор для него, Иисуса, и для великой честности и столь же великой мудрости наставника, можно лишь представить. Во всяком случае, по головке не погладят.

В дверь комнаты постучали, и двое слуг вкатили столик на колесиках со стоявшими на нем пузатым чайником, пиалами и вазами со сладостями и фруктами, с подносом лепешек, еще сохранивших жар тандыра, пара керамических кис с кислым молоком — катыком и пара больших пиал с каймаком — моренными в тандыре сливками, аппетитно-розовыми.

— Разминка перед обедом, — радушно объяснил один из слуг, расставляя привезенное на низком столике. — Пора возлечь за трапезой.

Второй слуга взял из ниши кумган-умывальницу и тазик.

— Свершим омовение перед тем, как вкусить дары богов.

Мария не притронулась к еде, Иисус же обмакнул пару кусочков лепешки в каймак. А вот чай, зеленый, невероятно душистый, они пили, казалось, с великим удовольствием. Осилили почти весь чайник.

Чай взбодрил Марию и, что особенно важно, успокоил. Перестало ныть ее нежное сердце. Надежда на благополучный исход обрела хоть и маленькое, но упрямое место в ее душе.

За ними словно наблюдали — едва они отставили пиалы, в дверь постучали, и те же слуги вкатили на том же сервировочном столике обед: сурпу, источающую аппетитный пар, фазаньи окорочка, поджаренные до приятной розовости, гору жареной баранины и такое же сверхполное блюдо жареной форели, несколько чашечек с приправами и — пучки зелени.

Отдельно на подносе один из слуг держал изящные амфоры с вином и пиалы. Но прежде, чем поставить на столик вино, спросил:

— Не приневолю ли я гостей, предлагая вино?

— Нет, — ответил Иисус. — Доброе вино веселит душу.

За трапезой они не заметили, как подполз вечер. Пора и на покой. Перед сном им предложили прогуляться по двору, добавив при этом:

— Вы не в оковах. Любое ваше желание для нас закон.

Розово-жасминовая свежесть двора, усиливая действие изрядно выпитого вина, совершенно, казалось, умиротворила их, и они сразу же сладко заснули.

Увы, беспечное состояние каждого из них длилось не так уж и долго. Проснулись среди ночи оба, только и Мария, и Иисус притворялись спящими, ибо каждый опасался вздохом или неловким движением разбудить другого, почитая его спящим. И лишь утром они узнали друг от друга о сокровенных ночных раздумьях. Во дворе, у хауза с фонтаном, где, как они считали, исключается возможность подслушивания их разговора, и состоялись те исповеди. Закончились они вопросом Марии:

— Сегодня ли решится все?

— Нет. Завтра. Или послезавтра.

Однако эти предвидения Иисуса оказались, мягко говоря, не совсем точными. Еще целую неделю они оставались в неведении, не ощущая вместе с тем никаких ограничений в своих поступках, окруженные заботливыми слугами, готовыми отозваться на каждый их чих. Но именно эта внимательность слуг особенно настораживала Иисуса.

«Как смертника перед казнью. Исполняются последние желания».

В этом, как выяснилось позже, Иисус был прав. Первой мыслью, захватившей Главу Сарманского братства, который поспешил в Нусайбин, получив весть о появлении в том городе живого Иисуса, была мысль о жестокой расправе с отступником с последующим оповещением всех Великих Посвященных, принимавших решения на Первом и Втором их Соборах. Этому воспротивился наставник Иисуса, тоже Великий Посвященный, весьма к тому же авторитетный в братстве.

— Не выслушав Иисуса, вправе ли мы приговаривать его к смерти? Верный путь, путь без ошибки — суд. Над ним. Надо мной. Над приставленными к нему слугами и Великими Посвященными, кто должен был добиться полного исполнения постановленного Собором. С этим словом я обращусь ко всем Сарманским братьям, ибо нельзя давать волю вспышке гнева, лучше призвать на помощь мудрость многих.

— Что же, ты, скорее прав, чем неправ, — удивительно быстро согласился Глава Сарманского братства. — Быть суду.

— Лучше, чтобы он остался только нашим. Не стоит, считаю, звать от белых жрецов, от Египта, от ессеев.

— Не возражаю. Только Великих Мудрых нашего братства. Сегодня же посылаю гонцов. Через неделю — суд.

Приглашенные Главой Сарманского братства начали подтягиваться уже через пару дней. С каждым из них беседовали и Глава братства, и наставник Иисуса. Обвинение такое: неисполнение предначертанного ему как Богочеловеку и, что не менее наказуемо, нарушение клятвы о безбрачии. Возможно, что должно выясниться на суде, и нарушение клятвы умолчания. Каждому из Великих предлагалось определить свое отношение к клятвоотступнику и высказать его на суде.