Иешуа, сын человеческий - Геннадий Ананьев

Караван тем временем увозил Иисуса от смертельной опасности все дальше и дальше по дороге к Дамаску.

Вот остановка на вторую ночевку. Разбиты шатры. Иисус тоже не остается в стороне, помогая слуге Гухе. Женщины в это время разостлали трапезную скатерть прямо на свежей высокой траве, лишь чуточку пригладив ее, и возлегли все вместе на ужин. Не очень долгий, ибо ждала их ночь покоя.

Покоя ли? Слуга со служанкой, похоже, нашли уже общий язык, а что говорить об Иисусе с Марией?

Моментально отлетели все терзания, исчезли все сомнения у Иисуса, какие беспокоили его весь прошедший день, — он наслаждался счастьем в полной мере. И только перед утром, когда Мария Магдалина проворковала от переполнявшего ее счастья: «Ничто нам теперь не помешает всю жизнь любить друг друга», у него вдруг стало неспокойно на душе. И не потому, что он не разделял радость возлюбленной, и не оттого, что ему хотелось чего-то иного, — он уже твердо уверовал в то, что ничего дурного он не свершает, и тоже предвкушал счастливое будущее, полное любви, но вот, гляди ж ты, червячок какой-то шевельнулся в глубине души.

«В чем дело?» — с удивлением спросил сам себя Иисус, знавший, что просто так предчувствия у него не возникают уже давно и что душа его — провидица; однако ответить себе он так нечего и не сумел.

Впрочем, шевельнулось недоброе предчувствие и прошло. Весь день он ехал в полном душевном покое, даже дремал в удобном седле, покачиваясь в такт размеренному верблюжьему шагу.

И следующая ночь, и следующий день тоже прошли без всяких липучих дум и сомнений. А чем дальше караван увозил беглецов, тем уверенней и радостней становилась Мария Магдалина, щедро даря ласки Иисусу, будто весенняя река, взбурлившаяся от полноводности.

С Иисусом же начало происходить обратное: он все больше и больше ощущал неприятную и непонятную ему тоскливость, словно душа его предчувствовала предстоящую опасность. Он старался скрывать от Марии свой непокой, но от любящей женщины разве что скроешь.

— Что беспокоит тебя, милый? Может, в чем-то виновата я? Скажи, и я исправлюсь. Я стану такой, какой ты хочешь меня видеть.

— Зачем, Мария, пустые слова? Чего мне еще желать, лучшего? С тобой я счастлив до безумия. Иное что-то тревожит меня. Моя душа — вещун, и предчувствие никогда меня не подводило. Когда мне самому станет понятно, я обязательно тебе скажу. Пока же, прошу тебя, не принимай всерьез мое настроение, только знай одно: лишь твоя нежность дает мне силы отметать тревогу, — понявши, что слова его и успокоили Марию, и в то же время встревожили ее, Иисус добавил: — Знай, я смогу в любом случае постоять за нас с тобой.

Она кивнула в знак согласия с ним, в знак веры в его силы, но все же спросила:

— Может, погоня?

— Может.

— Нет не погоня. Скорее — засада.

За сорок дней, которые Иисус и Мария Магдалина ждали попутного каравана, в Иерусалиме произошло много важных для них обоих событий.

Они развивались там так: только на третий день Иосиф попросил позволения у Понтия Пилата, который все еще медлил с отъездом в свою резиденцию, опасаясь волнений, провести ритуал окончательного захоронения Иисуса, Иосиф появился у своей родовой усыпальницы с наемными плакальщицами. Он даже сестер Лазаря не взял с собой. Отговорил он и Никодима с Лазарем и Симоном прокаженным, предвидя возможные осложнения.

Увидев все это шествие, римские легионеры-стражники довольно перебрасывались репликами: вот и подошло время перестать охранять гробницу, возле которой они, сменяя друг друга на месте, торчали здесь неотлучно круглыми сутками. Пост этот им виделся весьма опасным, ибо могло случиться нападение его сторонников, которые попытаются отбить хотя бы тело того, пред кем преклонялись как перед Мессией. Но сильней всего был страх религиозный: в гробнице лежит какой-то еврейский пророк, славный чудесами; и если он мог воскрешать мертвых, отчего же вдруг не воскреснет сам и не устроит им, стражникам, какую-нибудь пакость. Заколдует еще, чего доброго!

Как наказание воспринимали солдаты назначение на пост у гробницы и вот — слава великому Юпитеру, слава великому Марсу, слава правосудному Янусу.

Пара стражников даже с охотой пособили Иосифу отодвинуть камень от входа в усыпальницу, плакальщицы возопили дружно, распустив волосы и ударяя себя в грудь, даже царапая ногтями лица, словно в отчаянном горе по усопшему, а те из женщин, кому надлежало пеленать, вошли в усыпальницу следом за Иосифом, но уже через минуту буквально вылетели оттуда с криками:

— Его нет!

— Он исчез!

Плакальщицы, не ведавшие о случившемся здесь в ночь перед Пасхой, испуганно замолчали, ожидая слова нанявшего их, Иосиф же медлил с выходом из усыпальницы. Но вот и он. Вроде бы тоже испуганно-взволнованный.

— Саркофаг пуст! — с великим недоумением объявил он и с настойчивым вопросом подступил к легионерам-стражникам: — Где покойник?!

Что могли ответить обескураженные легионеры? Хлопают глазами. У них на уме одно: не избежать теперь разноса от пентакостарха. И это — лучший исход.

Торопливо, подбадривая друг друга, вошли, как ни противно им это было, как ни боязно, в усыпальницу, дабы убедиться самолично в отсутствии покойника.

Действительно, крышка сдвинута. Кроме плащаницы и пелен, ничего нет. Постояли в недоуменном страхе перед пустым гробом и — вон из усыпальницы. Словно кто-то мог вцепиться им, выходящим, в спины когтистыми лапами или впиться клыками вампира.

Иосиф, поджидавший их, вновь упорно вопрошает:

— Где покойник?! Куда вы его девали?!

Хватить бы наглеца мечом вместо ответа по голове, да руки коротки: вхож к прокуратору, стало быть, не простая пташка. А Иосиф не выпускает инициативу из своих рук:

— Оставайтесь здесь до команды. Я — к Понтию Пилату. Ждите, — к плакальщицам: — Ступайте в дома свои. Плату по уговору нашему получите сполна.

Понтия Пилата возмутило известие до полного предела. Крикнул немедленно позвать полемарха, советников всех своих и первосвященников. И все это, не выпроводив Иосифа, что весьма того обрадовало; значит, он вне подозрений.

«Погожу немного, потом посоветую, чтобы тетрархам послал вестников».

Полемарху, когда тот вошел, досталось под горячую руку сполна. У Понтия Пилата даже вырвалось роковое слово: пытать охранявших вход в усыпальницу и самого пентакостарха, но увидевши, как посуровело лицо полемарха, смягчился.

— Ладно. Без пыток. Просто пусть всех опросят, кто стоял на посту, не засыпали ли они случайно на какое-то время? Не пили ли вина?

Иосиф доволен словом Понтия: кто, не подвергшись пыткам, признается, что спал или осушал кубки, принявши в дар полный мех молодого вина. Здесь, как можно было предположить, все обойдется благополучно.

С советниками своими и с первосвященниками Понтий Пилат говорил уже значительно спокойней, хотя нет-нет да и прорывалась его необузданность, особенно если поступали глупые, как он считал, советы. Вот такого плана:

— Нужно обыскать все пещеры возле Иерусалима.

— Те, кто выкрал Назаретянина, глупее тебя?! — рубанул в ответ прокуратор. — Не думаю! И тебе советую!

Но слово «выкрали», прозвучав единожды, больше не повторялось, ибо признание подобного факта не устраивало никого. Даже самого прокуратора: недовольство Рима тогда обеспечено. Понтий Пилат хорошо это представлял. Для других тоже вполне ясно, что за сим последует. Налицо заговор против римского владычества. Вот и начнутся пытки и казни, пытки и казни. А под недоверие может попасть каждый, даже из сидящих здесь, в зале Совета.

И вот после минутного гробового молчания, звучит заговорщицки:

— Назаретянин воскрешал из мертвых в Капернауме и в Вифании. Не воскресил ли он себя?

Вот такой поворот подходил всем. Это — превосходно. Никого даже не смущал вопрос, как он смог выйти из усыпальницы, заставленной камнем снаружи? Если признать, что Иисус оживил себя сам — остальное все шелуха, которую разносит ветер после обмолота.

Каиафа попросил слова.

— Иисус из Назарета возомнил себя Мессией и заставил поверить в это многих. Даже старейшин и иных членов синедриона. Воскресив себя, он не удержится и снова начнет проповедовать. Вот тогда ему не уйти от кары праведной.

— Пошли, прокуратор, вестников к тетрархам, — подхватил Иосиф предложение Каиафы, как бы конкретизируя его идею.

— Дельный совет. Однако — не совершенный. Эллинские города Декаполиса независимы от тетрархов. Они подчиняются напрямую императору. В каждом из этих городов есть еврейское гетто, и Назаретянин вполне может найти там убежище.

Вот тебе и — дельный совет. Укусил бы Иосиф локоть, но разве его достанешь? Вылетевшего слова не воротишь. Как он понимал свою промашку, ибо эллинские города вдоль основных торговых путей, и Иисус вполне может выбрать один из них, в ожидании попутного каравана. Выходит, хотел как лучше, а получился грузный шлепок в лужу.