Император вынимает меч - Дмитрий Колосов

Вначале восстали крестьяне тина, чьи земли были прежде во владении фамилии Сян. Они поднялись разом с таким пылом, какой почти испугал Сян Ляна, не рассчитывавшего, что дело зайдет так далеко и так сразу. Оставив работу, крестьяне наточили свои кетмени, а кто побогаче вынули из тайников мечи и луки и примкнули к Сян Ляну.

Тот, немало дивясь подобному повороту судьбы, объявил себя вождем молодых негодяев, но спустя день, обнаружив, что «негодяев» уже более тысячи, провозгласил себя ваном. По совету фанши, повстречавшегося на берегу Голубой реки, Сян Лян избрал своим символом Солнце, а себя приказал величать Князем Солнца. Племянника, еще совсем юного, но могучей статью вызывающего восторг у согбенных тяжким трудом би чжу, Сян Лян объявил своим первым помощником — Принцем Солнца. Восставшие нарекли себя Детьми Солнца, перетянули лбы повязками с изображением солнечного диска и подняли знамя, невиданное в Тянься — красное с огромным пылающим солнцем. В первый раз стоя под этим самым знаменем, Сян Лян был мрачен.

— Мы плохо кончим! — буркнул он стоящему подле племяннику.

Тот по молодости своей был настроен более оптимистично.

— Все будет хорошо, мы победим! — сказал он.

Сян Лян, искушенный в походах и битвах лишь горько усмехнулся. Он-то знал, что стоит тысяча или две крестьян против искушенных шицзу, вооруженных арбалетами и мао. Потому-то Сян Лян не позволил себе долго рассиживаться. Он повел свое войско по землям Чу, поднимая на бунт все новые толпы би чжу. Под знамена солнцеповязочников сбегались крестьяне, ремесленники, рабы. Потом стали приходить люди более зажиточные — торговцы и даже ши. Наконец, удостоверившись в размахе движения, начали сходиться и линчжу, мечтавшие о возврате земель и богатств, конфискованных Ши-хуаном.

Спустя месяц под началом Сян Ляна было тридцать тысяч человек, из которых половина — вооруженные; спустя два это число утроилось. Солнцеповязочники шли от города к городу, распахивавшими ворота. Императорские наместники разбегались, гарнизоны складывали оружие, а нередко и переходили в стан бунтовщиков. Вскоре весь юг был объят пламенем восстания, стремительными языками расползавшимся по территории других покоренных Цинь царств. Взбунтовались сотни тысяч би чжу, согнанных на строительство Великой стены и императорской усыпальницы, доведенные до отчаяния разорительными поборами крестьяне деревнями бросали работу и вливались в ряды бунтовщиков. Поднебесная в едином порыве поднялась против своего повелителя.

Поначалу Ши-хуан не придал особого значения разгоревшемуся мятежу. Он спокойно выслушал доклад Чжао Гао и небрежно бросил:

— Как они себя зовут? Дети Солнца? Они забывают, что Солнце принадлежит лишь мне, повелителю Тянься! Пошли против них войска. Только немного.

Куда больше императора беспокоили хунны, — эта степная саранча, — прорвавшиеся через Великую стену и разорявшие территории северных и центральных провинций. Именно против хуннов предназначалась армия, поспешно формируемая Мэн Тянем. Сто тысяч отборных латников должны преградить путь зарвавшимся дикарям и отшвырнуть их назад в Степь.

На юг отправились всего пять полков, которые были буквально раздавлены полчищами солнцеповязочников. Известие об этом слегка встревожило императора, но не изменило его убежденности относительно той угрозы, что представляли бунтовщики.

— Это просто сборище черни, наглой и бесцеремонной. Мы разделаемся с мерзавцами одним хорошим ударом. Главное — хунны! Они пришли с севера, они несут смерть. Я боюсь смерти…

Мэн Тянь наконец закончил собирать армию и отправился на запад — навстречу варварам.

— Ты получишь три двора работников за голову каждого мертвого хунна! — щедро пообещал Ши-хуан.

Мэн Тянь молча кивнул в ответ. Он был старым воякой и подозревал, что война будет нелегкой. Поклонившись, дацзян оставил дворец. В тот же день армия из пятидесяти полков по три тысячи в каждом покинула окрестности Сяньяна. В поход шли лучшие из лучших: отряды тяжелых латников, арбалетчики и даже ланчжуны — Ши-хуан счел нужным поделиться своей стражей.

Император с башни следил за тем, как оседает вдалеке пыль, взбитая мириадами конских копыт и подбитых сапог. Затем он возвратился в покои, но не мог найти себе места. Словно загнанный в западню волк, Ши-хуан метался по комнатам, отделанным шелком и парчой, натыкался на кресла, опрокидывал столики с безделушками. Он чувствовал приближение Смерти, Смерть страшила его. Император перестал перебираться из дворца во дворец и затаился в мрачном, насторожившемся Эфангуне. Он приказал усилить охрану и с нетерпением ждал гонцов, сообщавших о каждом шаге Мэн Тяня.

Спустя луну прискакал вестник с донесением, что в Чжао подле Ханьданя была грандиозная битва, победа в которой досталась армии Цинь. Хунны были отброшены и отступили в Вэй.

Ши-хуан ликовал, он был уверен, что близок к тому, чтоб провести Смерть. Ли Сы осторожно улыбался, он не был в этом уверен. Сто полков шицзу с напряжением ждали решающей битвы. Эпоха невиданного расцвета Поднебесной близилась к концу…

Враг Рима

Жизнь и смерть царя Митридата Евпатора, пытавшегося возвыситься над Римом[58]

(Между Востоком и Западом)

Здесь гордый Митридат VI

Решил возвыситься над Римом,

Казалась жизнь ему пустой

Без славы, уходившей мимо.

Ни яд не брал его, ни нож,

Зато измена подкосила:

Острей меча сыновья ложь

Не в грудь, а в спину поразила.

Внизу, под крепостью, бушевала толпа — сотни и сотни возбужденных людей, облаченных кто в панцири, кто в простые одежды. Большинство людей были вооружены: одни размахивали копьями, другие — мечами, третьи — увесистыми палками. Люди громко кричали, кляня Митридата.

— Скверно! — сказал царь неслышно подошедшему сзади Битойту. — Скверно. Но почему бездействует Фарнак? Надо послать за ним…

— Он не бездействует, — ответил Битойт, указывая рукой на вьющуюся снизу дорогу, по какой наверх шла небольшая ярко разодетая группка людей. Панцирь одного из них поблескивал позолотой.

— Фарнак! — узнал Митридат.

Бунтовщики встречали идущих приветственными воплями, многие присоединялись сзади, и шествие принимало все более внушительный вид.

— Он с ними? — изумился царь.

— Сейчас узнаем, — ответил Битойт.

Фарнак и его спутники остановились у ворот крепости. Подняв вверх сжатую в кулак руку, Фарнак продемонстрировал ее укрывшимся в крепости людям. Толпа издала ликующий рев. Затем один из спутников перевязал голову царевича красной лентой.

— Он коронован, — констатировал Митридат. — Проклятье! Ладно, посмотрим, не удастся ли мне договориться! Битойт, спустись вниз и узнай, готов ли он выпустить из города своего отца.

Битойт кивнул и ушел, чтоб вскоре вернуться. Митридат встретил слугу взором, полным надежды. Битойт покачал головой.

— Нет, он сказал, что не отпустит тебя. Он хочет выдать Митридата Помпею.

— Проклятье! — вновь выругался Митридат. — Но у нас еще есть потайной ход!

Увы, Фарнак также знал про этот ход, и у выхода из него слышались голоса и звон оружия. Кельт посмотрел на своего господина, лицо Митридата выражало предельную усталость.

— Вот и все, Битойт. Мне осталось только уйти. Но сначала позаботимся о женщинах. — Митридат извлек из резного шкафчика стеклянный сосуд, полный густой вишневого цвета жидкости. Битойт подал амфору вина, и Митридат вылил туда кровавую жидкость. — Вот теперь хорошо. Раздай его.

Поклонившись, кельт вышел.

Прошло время, толпа бесновалась все громче. Откуда-то появились лестницы, и горожане готовились лезть на стены. Неслышно вошел Битойт.

— Кончено.

— Все?

— Все умерли! — торжественно подтвердил слуга. Все — жены и дочери, юные и прекрасные. Митридату не было жаль их, как не было жаль и себя.

— Значит, пришел и мой черед. — Митридат поднял чашу и медленно, со вкусом осушил ее. — Прощай, Битойт.

— Прощай, господин.

Усевшись в кресло, царь стал ждать, когда холод скует члены. Но время шло, а по рукам и ногам его по-прежнему струилась горячая быстрая кровь. Время шло. Толпа уже начала приступ.

— Проклятье! — выдавил Митридат. — Не действует. Мое брюхо привыкло к яду. — Натянуто рассмеявшись, царь посмотрел на слугу. — Слишком привыкло, Битойт…

Это факт — Митридат был с детства приучен к яду. У него было нелегкое, даже опасное детство, ибо в синопском дворце было опасно просто зваться царем. Здесь издревле полагались на яд и нож, какими устраняли провинившихся вельмож, неугодных правителей и соперников-принцев. От ножа можно было спастись, облачался в кольчугу и беря всюду верных друзей, от яда ж спасения не было. Ибо даже разломленный плод мог таить в себе невидимую отраву.