Ультиматум Борна - Роберт Ладлэм

— Попутно пустив яхту ко дну, — закончил мысль Джейсон. — Возможно, он выжал газ и направил ее на подводные скалы. Трагедия в море — и нить, ведущая к Карлосу, исчезает; он именно этого добивался.

— Меня здесь кое-что смущает, — сказал Сен-Жак. — Я сам там не был, но участок моря к северу от Фольмаута, где все произошло, зовется Пастью Дьявола, и такое место не рекламируется. Прогулочные яхты туда не заходят, и все стараются молчать о том, сколько людей и судов там погибло.

— И что?

— А то. Допустим, Шакал передал ка-гэ, где должна произойти их встреча, очевидно, где-то неподалеку от Пасти Дьявола, но как сам Шакал узнал про это место?

— А два твоих коммандос тебе не рассказывали?

— О чем? Я послал их к Генри, чтобы все доложить ему, пока мы тут с тобой возились. На совещания и всякие выяснения не было времени, и, кроме того, я подумал, что дорога каждая минута.

— Тогда к этому моменту Генри должен быть в курсе; и, думаю, он в шоке. Он за два дня потерял два катера, причем компенсацию сможет получить только за один, и он еще ничего не знает про своего босса, этого достойного уважения королевского губернатора, прислужника Шакала, выставившего Министерство иностранных дел дураками, ведь они приняли второсортного парижского киллера за почтенного героя Франции. Этой ночью телефонные провода между Домом Правительства и Уайт-холлом раскалятся.

— Еще один — катер отдела по наркотикам? Что ты пытаешься мне сказать? И что такое Генри знает теперь — о чем ему могли рассказать мои охранники?

— Минуту назад ты спросил, как Шакал смог узнать о рифах Пасти Дьявола неподалеку от Антигуа.

— Поверьте мне, доктор Вебб, я помню, что спрашивал. Так как же он это узнал?

— Потому что у него здесь был третий человек, вот что твои королевские коммандос уже должны были сообщить Генри. Блондинистый сукин сын, который возглавлял отдел по борьбе с наркотиками на Монтсеррат.

– Он? Рикман? Этот ходячий британский Ку-клукс-клан? Самодур-Рикман, несчастье для любого, кто побоится огрызнуться в ответ на его выходки? Святые силы , Генри в это не поверит!

— А почему бы и нет? Ты как раз выдал подходящее описание для наемника Карлоса.

— Может быть, но это слишком невероятно. Ведь он же просто слуга Господа. Каждое утро перед работой — молитвы, призывы к Господу помочь в борьбе с Сатаной, никакого спиртного, никаких женщин…

— Как Савонарола?

— Да, пожалуй, такое определение подойдет — исходя из того, что я помню по курсу истории.

— Тогда он именно тот человек, который и нужен Шакалу. А Генри придется во все поверить, когда его главный катер не вернется в Плимут, а тела членов команды прибьет к берегу или они просто не придут на богослужение.

— Ты считаешь, Карлос сбежал именно так?

— Да, — Борн кивнул и указал рукой на диван в нескольких футах от себя, перед которым стоял стол со стеклянной столешницей. — Садись, Джонни. Нам надо поговорить.

— А до этого мы что делали?

— Не о том, что уже случилось , брат, а о том, что еще произойдет.

— А что должно произойти? — спросил Сен-Жак, опускаясь на диван.

— Я уезжаю.

– Нет! — вскричал молодой человек, вскакивая на ноги, как будто его ударило током. — Ты не можешь!

— Я должен. Ему известны наши имена и адреса. Он знает все.

— Куда ты собрался?

— В Париж.

— Черт, только не туда! Ты не можешь так обойтись с Мари! И с детьми, ради бога, Дэвид. Я тебя не отпущу!

— Ты не сможешь меня остановить.

— Господи, Дэвид, послушай меня! Если Вашингтону плевать или ты сам не хочешь к ним обращаться, вспомни про Оттаву. Моя сестра работала на правительство, и наше правительство не бросает своих людей только потому, что это неудобно или слишком дорого. У меня есть связи — те же Скотти, док и другие. Стоит шепнуть им пару слов, и ты окажешься в безопасной крепости в Калгари. До тебя никто не сможет добраться!

— Ты считаешь, что мое правительство не поступило бы так же? Позволь сказать тебе кое-что, братишка, в Вашингтоне есть люди, которые рисковали своей жизнью, чтобы Мари, дети и я остались в живых. Забыв про себя и не ради правительства. Если бы я захотел тихого пристанища, где нас никто не смог бы и тронуть, я бы выбрал поместье в Виргинии, с лошадьми и прислугой и взводом вооруженных солдат для круглосуточной охраны.

— Так что тебе мешает? Сделай это!

— Зачем, Джонни? Чтобы жить в своей собственной персональной тюрьме? Чтобы дети не могли ходить в гости к друзьям, чтобы их сопровождали охранники, если они идут в школу, а не занимаются самостоятельно, и никаких «останусь на ночь», никаких подушечных битв — никаких соседей? Мари и я, мы смотрим друг на друга, а потом на луч прожектора за окном, прислушиваемся к шагам охраны, каждому чиху и покашливанию, или, не дай боже, выстрелу — а это всего лишь потому, что в сад пробрался кролик. Это не жизнь, а тюремное существование. Мы с твоей сестрой такого не выдержим.

— Такого и я не выдержу, особенно после того, как ты это описал. Но что может решить Париж?

— Я могу найти его. Я могу его уничтожить.

— У него там своя армия.

— А у меня есть Джейсон Борн, — ответил Дэвид Вебб.

— Ты же понимаешь, что это полный бред!

— Бред, согласен, но пока все срабатывало… Я прошу тебя об одолжении, Джонни. Помоги мне. Скажи Мари, что со мной все в порядке, я не ранен, и у меня есть ниточка, ведущая к Шакалу, которую мне смог предоставить только старый Фонтейн — а так и есть на самом деле. Кафе «Le Coeur du Soldat» [42] в Аржентоле. Передай ей, что я задействую Алекса Конклина и всех, кого сможет предоставить Вашингтон.

— Но ты ведь не сделаешь этого на самом деле?

— Нет. Иначе Шакал все узнает; у него уши по всей набережной д’Орсе. Там можно действовать только в одиночку.

— А ты не думаешь, что она догадается?

— Она может что-то заподозрить, но не будет знать наверняка. Я попрошу Алекса ей позвонить и подтвердить, что вся тяжелая артиллерия Парижа к нашим услугам. Все же первым должен сообщить ей ты.

— Но зачем врать?

— Зачем спрашивать, ты и сам знаешь, братишка. Я больше не хочу подвергать ее опасности.

— Хорошо, я ей скажу, но она мне не поверит. Она увидит меня насквозь, она всегда меня насквозь видела. Еще когда я был ребенком, эти огромные карие глаза постоянно заглядывали в мои, обычно с сердитым выражением, но не как у братьев, нет, — даже не знаю, как это сказать, — не с таким отвращением, какое было написано на их лицах из-за того, что «мелкий» опять напакостил. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Это называется заботой. Она всегда о тебе заботилась — даже когда ты хулиганил.

— Да, Мари просто золото.

— Я думаю, даже нечто большее. Позвони ей через пару часов, и пусть приезжают обратно сюда. Здесь для них самое безопасное место.

— А как же ты? Как ты собираешься добираться до Парижа. Сообщение с Антигуа и Мартиники отвратительное, рейсы иногда полностью раскуплены за несколько дней.

— Я все равно не могу пользоваться этими авиалиниями. Нужно попасть в Париж незаметно и скрытно. Одному человеку в Вашингтоне придется что-нибудь придумать. Что-нибудь. Он должен это сделать.

Александр Конклин, прихрамывая, вышел из маленькой кухни служебной квартиры ЦРУ в Вене; с его лица и волос текла вода. В былые дни, до того как его жизнь превратилась в дистиллированное прозябание, и до того как события начинали развиваться слишком быстро и стремительно, он спокойно покидал свое рабочее место — где бы оно ни находилось — и совершал неизменный ритуал. Находил лучший мясной ресторан — опять-таки, где бы он ни находился — заказывал два сухих мартини и толстый непрожаренный бифштекс с самой жирной картошкой, какая только была в меню. Сочетание уединенности, небольшого количества алкоголя, кровавого бифштекса и, в особенности, обжаренный в жире картофель оказывали на него такое успокоительное воздействие, что все неразбериха, все запутанные дела беспокойного дня утрясались, и торжествовал рассудок. Он возвращался к себе — была ли это элегантная квартира на площади Белгравия в Лондоне или задняя комната публичного дома в Катманду — со множеством готовых решений. За это он и получил прозвище «Святой Алекс Конклинский». Однажды он поведал об этом гастрономическом феномене Мо Панову, который лаконично заметил:

— Если тебя не погубит твоя сумасшедшая башка, это сделает твой желудок.

Однако теперь, когда на выпивке был поставлен крест и навалилась куча других неприятностей, таких как высокий уровень холестерина и слишком низкий триглицерида, или как там все это называется, нужно было искать другое решение. И оно пришло совершенно случайно. Однажды утром, во время транслирования антииранских выступлений, которые он находил самой забавной развлекательной программой, его телевизор сломался. Впав в бешенство, Алекс включил переносной радиоприемник, которым не пользовался несколько месяцев, а то и лет, так как в телевизоре было встроенное радио — которое, естественно, тоже не работало, — но батарейки в приемнике уже давным-давно успели расплавиться в мутное желе. Чувствуя боль в протезе, он прошел на кухню к телефону, с сознанием того, что один звонок телевизионному мастеру, которому он оказал несколько услуг, заставит того мчаться к нему, словно карету скорой помощи. К сожалению, в трубке раздался лишь злой обличительный голос жены мастера, прокричавший, что ее муж, этот «ублажатель клиенток», сбежал с «богатой озабоченной черной шлюхой с Посольской улицы!» (Как потом стало известно, в Заир.) Понимая, что его сейчас хватит удар, Конклин бросился к кухонной раковине, над которой на подоконнике лежали его таблетки от давления и успокоительное, и включил холодную воду. Кран сорвало с крепления, он подлетел до потолка, и мощная струя воды окатила голову Алекса. Caramba! Но, как ни странно, он понемногу успокоился и вспомнил, что выступления еще будут целиком показывать вечером по кабельному телевидению. Обрадовавшись, Конклин вызвал сантехника, а потом пошел и купил новый телевизор.