Патент «АВ» - Лазарь Иосифович Лагин

таком случае переводит счетчик на ноль. Голод и жадность (у наших пациентов завидный аппетит) быстро приводят к желаемым результатам, и тогда наступает следующий этап лечения – конвейер.

Затем молодой человек повел Магарафа в столовую.

– Прелюбопытное зрелище, сударь! – сказал он.

Столовая помещалась в приземистом доме, выкрашенном в веселый голубой цвет. Сквозь раскрытые окна еще издали слышен был веселый гул мужских и женских голосов. Изредка доносился чей-то повелительный окрик, призывавший, очевидно, к порядку, потому что после него шум на несколько мгновений прекращался, чтобы потом вспыхнуть с новой силой.

Магараф вошел в помещение столовой. Открывшаяся его взору картина заставила его вмиг забыть все предыдущие впечатления сегодняшнего утра.

За двумя длинными столами, покрытыми белой клеенкой, сидели под наблюдением четырех дюжих надзирателей шестьдесят два странно одетых и еще необычнее выглядевших человека, мужчин и женщин, примерно одинакового возраста – на первый взгляд, от двадцати до двадцати двух лет. Их здоровые, краснощекие физиономии были вымазаны манной кашей, которую они с необыкновенным азартом уписывали из стоявших перед ними глубоких суповых тарелок. Очевидно, для того чтобы каша не пачкала их одежду, на всех завтракавших было нечто вроде крахмальных манишек. Однако, присмотревшись, Магараф убедился, что это – непомерно большие детские слюнявки, испачканные манной кашей.

Удивительные воспитанники Усовершенствованного приюта успевали одновременно есть, обмениваться репликами, смеяться, болтать ногами, плакать, толкаться.

Вообразите себе крепких молодых людей, одетых в комбинезоны, застегивающиеся сзади, как у маленьких мальчиков, взрослых девушек, облаченных в коротенькие платьица детских фасонов, – и вы получите некоторое представление о том, как были одеты будущие ученики Магарафа.

Но самое странное впечатление производило выражение их лиц. Это не были лица нормальных взрослых людей, но и не тупые, неподвижные, полуживотные лица кретинов, которых ожидал встретить здесь новый инструктор приюта. Он видел склоненные над тарелками неправдоподобно укрупненные, но все же совсем детские лица: веселые и грустные, подвижные или флегматичные, но детские, совсем детские.

Шестьдесят две пары глаз, уставившиеся на только что вошедшего Магарафа, выражали умилительное, совершенно ребячье наивное любопытство. Кое-кто при этом широко улыбался, кое-кто смотрел с опаской, исподлобья, или препотешно сморщился, готовый вот-вот разреветься.

Громкие рыданья заставили Магарафа обратить внимание на долговязую фигуру, застывшую в непонятной позе в дальнем углу столовой.

– Это Педро Гарго, сударь, – громко, с расчетом, чтобы его услышали все завтракавшие, объяснил ближайший надзиратель. – Этот непослушный Гарго не стал дожидаться, пока ему подадут кашу, и отобрал тарелку у своего соседа. За это он будет стоять в углу на коленях, пока все не позавтракают.

– Я больше не буду! – еще пуще разрыдался наказанный преступник. – Ой, я больше не буду! Я больше не бу-у-уду!..

Было странно слышать громкие мужские рыдания по такому нелепому поводу. Магарафу стало как-то не по себе. Он поспешил покинуть столовую, и долго еще вслед ему доносились зычные, басовитые рыдания:

– Ой, мама, мама! Ой, дяденька, я больше не буду!..

Потом раздался громкий вопль, и плач замолк. Это надзиратель тычком в зубы заставил Педро Гарго уважать дисциплину.

Глава двадцать четвертая,

в которой читатель знакомится с доктором Симом Мидрубом

Конечно, господин Вандерхунт не раз подумал, прежде чем решился пригласить в Усовершенствованный приют нового работника. Но потребность в человеке, который должен был обучить воспитанников приюта стрелковому делу, была настолько очевидна и удача в этом деле сулила такие поистине безграничные перспективы, что господин Вандерхунт не остановился перед риском.

Опасением, что Магараф может догадаться об истинном характере «приюта», хотя это было более чем невероятно, и объясняется, что с первого и до самого последнего дня пребывания Магарафа на службе его держал под неослабным наблюдением молодой человек в золотых очках. Его звали Сим Мидруб. Он был весьма способным, хотя и совсем еще неизвестным в широких научных кругах специалистом по вопросам размножения животных. Господин Вандерхунт раскусил его с первого взгляда и смело привлек для работы в том экспериментальном человеческом питомнике, который для внешнего мира носил благочестивое название Усовершенствованного курортного приюта для круглых сирот.

Именно Сим Мидруб и придумал уверить Магарафа, что здесь ведется кропотливая и необычная работа по излечению от кретинизма нескольких десятков молодых отпрысков именитых аржантейских фамилий.

В отличие от Стифена Попфа, доктора Сима Мидруба моральные соображения никак не стесняли. Что же касается уголовной ответственности, то, во-первых, победителей не судят, а во-вторых, нет закона, запрещающего создавать новую породу людей, как нет законов, запрещающих закупоривать вулканы или останавливать вращение Земли. А раз не было закона, то нельзя было и преступить его, то есть совершить преступление.

Доктор Мидруб представлял собой в известной степени новое явление в аржантейской науке второй половины нашего века. Он не имел не только друзей, но и более или менее близких знакомых. Из родных он признавал только свою мать – женщину властную и жестокую. Мать он боготворил. Для нее он зарабатывал деньги. Ради нее он следил за своим здоровьем. Чтобы доставить ей удовольствие, он одевался с подчеркнутой тщательностью, потому что она хотела, чтобы сын ее был одет хорошо и со вкусом. Только ей он писал и только от нее получал письма, из которых можно было заключить, что где-то в отдаленном закоулке души доктора биологических наук Сима Мидруба отведено все-таки кое-какое место и для чувств, не связанных с наукой. Ему шел двадцать девятый год, он был далеко не безобразен, весьма не глуп, талантлив, остроумен, обходителен в обращении, даже, в случае крайней необходимости, галантен.

Изо всех видов славы его манила к себе только слава ученого, слава никем еще не превзойденного открывателя нового, неизведанного, и не обязательно полезного для человечества. Он мечтал об открытиях только ради самого восторга открытия. И если для такого открытия, которое возвеличило бы в веках имя доктора биологических наук Сима Мидруба, потребовалось бы смести с лица земли половину, три четверти, все население любой страны, даже Аржантейи, он, не задумываясь, пошел бы на это. Он только увез бы в безопасное место свою мамочку, а остальное пусть идет прахом во славу великого ученого и его науки. Он не имел ни времени, ни охоты интересоваться книгами, которые не касались вопросов биологии и биохимии. Беллетристику он признавал только как наркотическое, усыпляющее средство, философов и экономистов почитал пустобрехами, безосновательно претендующими на звание ученых. Лишь одного философа он удостоил своим уважением. Этого счастливца звали Фридрих Ницше. Сверхчеловек, который действует «по ту сторону добра и зла», – можно ли было яснее и лаконичнее выразить идеал, к которому ежедневно и ежечасно стремился доктор