Руководство по истории Русской Церкви - Петр Знаменский

По мере усиления преобразовательных стремлений в правительстве и приближения Петровской реформы дело управления Русской церковью делалось все труднее — с одной стороны, она была тревожима расколом, староверием, с другой — ей угрожал все усиливавшийся наплыв в русской жизни западных иноземных новшеств. Последний год патриаршества Иоакима совпал с первым годом самостоятельного царствования Петра Великого. Старшие дети царя Алексея от Милославской, Феодор и Софья, получили образование в польско-киевском направлении — поэтому патриарху во время господства их приходилось бороться против польско-католических соблазнов среди православного общества: при Петре, получившем образование совсем в другом направлении, на первый план выступили другие, более сильные соблазны — немецкие, противодействие которым было гораздо труднее.

Новый царь явился человеком, совершенно отрешенным от древних церковных традиций московского дворца. Как младший царевич, сын второй супруги покойного царя, Натальи Кирилловны Нарышкиной, он очутился по смерти отца, при господстве Милославских, в каком-то опальном положении, и проводил свое детство не во дворце, а в селе Преображенском, не имел и таких учителей, каких имели старшие дети царя Алексея. Он учился почти самоучкой, среди шумных потех Преображенской улицы и полного простора для своих необычайных сил и природной любознательности. Любознательность эта, предоставленная самой себе, прежде всего, разумеется, обратилась у него на то, что его поражало своей очевидной пользой; его заняли не религиозные предметы и не киевская риторика, как его брата Феодора и сестру Софью, а солдатский строй, пушки, корабли, крепостные работы, ремесла — то, чем Европа так возвышалась над Россией, и для чего Россия толпами вызывала к себе иноземцев, несмотря на всю свою религиозную замкнутость. Отсюда совершенно светский и практический характер его образования и всей его будущей реформы. Такое направление сблизило его с Немецкой слободой, потому что в России одни только немцы и знали то, что ему было нужно. Для его предшественников знаться с еретиками было страшно; для Петра, не получившего старинного церковного образования, этого страха не существовало, и он сблизился с немцами близко и свободно. В таком же направлении была воспитана и ближайшая петровская компания, дружина новых людей, с которой он делил и горе и радость, вместе работал и вместе отдыхал на разгульных пирах в обществе с немцами. Старая жизнь не замедлила, конечно, встретить эту новую, начинающуюся жизнь сильным противодействием, но такого огненного человека, с такой крутой силой воли, как Петр, остановить в его направлении было уже невозможно; препятствия, встречаемые им на пути, ни к чему не вели, кроме опасного озлобления его души, и без того еще с детства обремененной озлобляющими впечатлениями.

Петр вырос в гонении от родных, под страшными впечатлениями стрелецких бунтов и интриг Милославских, постоянно раздражаемый указаниями на отнятую у него власть, торжество нелюбимой родни. Из него вырабатывался второй Иоанн Грозный, такой же ревнитель своей церковной самодержавной власти и такой же неудержимый каратель всякого противодействия этой власти. Грозному нужно было разбивать своими карами мешавшие царской власти остатки старого вечевого и дружинного быта; царю-преобразователю пришлось обратить свои кары преимущественно против народных суеверий и старой религиозной исключительности русской жизни, против отрицания всего, что лежит вне религиозной сферы, потому что отсюда и шло главное противодействие его деятельности. Еще в период его потех его раздражали неприязненные толки об его поведении царевен-теток и царевен-сестер, пересуживавших у себя во дворце все, что творилось в Преображенском; против его дружбы с немцами была его мать, его брат Иоанн, супруга последнего Прасковья Феодоровна, собственная его супруга Евдокия Феодоровна Лопухина со всей своей родней. Не нашел он себе сочувствия и в патриархе. В известной борьбе Нарышкиных с Милославскими из-за престола Иоаким был постоянно на стороне Петра, действовал в его пользу и при первом избрании его на царство по смерти царя Феодора в 1682 году, и при свержении владычества царевны Софьи в 1689 году, явившись к Петру в Троицкую лавру одним из первых влиятельных лиц, но сильно разошелся с молодым царем во взглядах на значение для России иноземцев. Еще при Софье, перед началом крымских походов, он решительно высказался, что московских полков никак не следует поручать какому-нибудь еретику Гордону. После свержения владычества Софьи в 1689 г. он настоял на издании даже особого указа о строжайшем допросе на границах всех приезжавших в Россию иноземцев, кто они, откуда и зачем приехали. Он не прочь был запретить все их кирхи даже в Немецкой слободе. На один торжественный обед при дворе был приглашен заслуженный полковник Гордон — патриарх настоял на его удалении от торжества; на другой день царь угостил обиженного иноземца торжественным пирогом в загородном дворце и этим выразил свое недовольство патриархом. После себя Иоаким оставил духовное завещание, в котором умолял царей Петра и Иоанна никак не допускать православных до дружбы с еретиками, не давать иноземцам начальства при полках, не дозволять в России постройки кирх и не вводить иноземных обычаев. Такое неприязненное к иноземцам отношение этого энергичного патриарха, в смутное время стрелецких бунтов и в правление Софьи успевшего получить особенно важное значение, не могло не казаться Петру опасным, и он сохранил об Иоакиме недобрую память, как о втором Никоне, что имело немалое влияние на его отношения и к самому патриаршеству.

Патриарх Иоаким скончался в 1690 г. Преемником его, по желанию благочестивой Натальи Кирилловны и против желания Петра, был поставлен казанский митрополит Адриан, близкий человек к покойному и такой же ревнитель православия, но менее его образованный и еще более приверженный к старине, считавший брадобритие великой ересью. В начале своего патриаршества в окружных посланиях в пастве он высказывался крайне резко и против иноземцев с их обычаями, и против табака, и против брадобрития, повторив против последнего даже проклятие Стоглава, и этим поставил себя в самое неприятное положение в отношении к царю. Вскоре это положение сделалось для него еще хуже, когда против Петровских реформ поднялись народные протесты и, к крайне невыгоде для духовенства и самой церкви, тоже во имя православия. Во имя православия же в 1698 г. поднялся против царя и новый стрелецкий бунт, заставший Петра прервать свое заграничное путешествие. Страшный стрелецкий розыск ясно показал, до какого неумолимого озлобления доведен был тогда Петр против враждебного его планам старинного духа. Когда Адриан, по древнему обычаю печалования, вздумал было походатайствовать за стрельцов, явившись к царю с иконой Богоматери, царь с гневом велел ему уйти прочь и поставить образ на место. «Я не меньше тебя, — говорил он, — чту Бога и Его Пречистую Матерь, но мой долг казнить злодеев, умышлявших против общего блага». Гнев царя не пощадил даже его собственного семейства: царевны Софьи и Марфы, мутившие стрельцов, и царица Евдокия были пострижены в монашество. Патриарх поневоле должен был замолчать и стушеваться.

После этого он постоянно держался перед царем робко, боялся обращаться к нему лично даже со своими докладами, а прибегал для этого к посредству кого-нибудь из близких к царю лиц, в последнее время даже вовсе уехал из Москвы и жил в своем любимом Перервинском монастыре. Один только раз попытался он возвысить свой голос, когда правительство, приступив к составлению нового Уложения, подняло вопрос о полномочиях церковного суда и обнаружило намерение снова коснуться этой стороны церковных прав, как при составлении первого Уложения при царе Алексее. Вопрос касался на этот раз оснований церковного суда по совершению чисто гражданских актов о приданом при свадьбах или сговорных записей и духовных завещаний. В феврале 1700 года составляющая Уложение комиссия потребовала о том из патриаршего приказа справок. Патриарх распорядился составить по поводу этого запроса обширную записку — «Статьи о святительских судах», где тщательно собраны были все документы, служившие основанием судебных прав Русской церкви, начиная с Номоканона, древних княжеских уставов и ханских ярлыков, и внушалось правительству помнить все это и не нарушать преданий старины. Но это была уже последняя попытка отстоять неприкосновенность прежнего широкого судебного ведомства церкви. Вместе с пространной инструкцией того же патриарха от 1697 года старостам поповским «Статьи о святительских судах» заключают в себе итог всей внутренней, административной и судебной, жизни древней Русской церкви. Патриарх не мешал царю, но последний тем не менее не переставал смотреть на него подозрительно, как на нравственное средоточение всех недовольных. Безучастное положение главы церковного ведомства в его глазах было тем же отрицанием новых порядков, только безмолвным. Патриарх замолчал, но он мог и опять заговорить в том же духе, в каком высказывался прежде, а время было тревожное и опасное, когда разладица между царем и патриархом могла наделать еще больше хлопот, чем при Никоне. В октябре 1700 года Адриан скончался, и преемник его уже не был назначен: патриаршее управление в Русской церкви кончилось.