Дети Везувия. Публицистика и поэзия итальянского периода - Николай Александрович Добролюбов

народ требовал, чтобы посланы были войска на помощь Карлу-Альберту в войне за Италию… Граф Кавур в то время развивал в своем «Risorgimento» идеи графа Бальбо о союзе властителей и о постепенном ослаблении австрийского влияния на полуострове. Когда было произнесено самонадеянное, но благородно-энергическое изречение: «Italia fara da se», граф Кавур даже не понял, что тут значит «Италия», – он принялся доказывать необходимость для Пьемонта союза с Англией. Он был, конечно, прав по-своему… Прошло несколько лет, он сделался первым министром, и целью его политики сделалось возвышение Пьемонта за счет Австрии… Идея этой политики была не нова: антагонизм Савойского дома с Габсбургским, Сардинии с Австрией не был ни для кого тайной, по крайней мере со времени Венского конгресса. В 1848 году антагонизм этот проявился в войне, кончившейся в пользу Австрии; но после войны все очень хорошо понимали, что дело не кончено, а только отложено. Продолжать его было необходимо для здравой политики, и Кавур умел понять это. Но для достижения цели были два средства, из которых предстоял выбор сардинскому министру, и в своем выборе Кавур именно показал направление своих идей и степень обширности своих целей.

Одно средство было национальное, прямое, решительное, рассчитывавшее на силы и участие народа всей Италии. Это средство с 1832 года постоянно было проповедуемо радикальной партией. В нем независимость Италии не отделялась от ее гражданской свободы и опиралась на политическое единство. В числе приверженцев этой политики были люди слишком горячие и опрометчивые – это правда. Например, Брофферио тотчас после новарского поражения требовал поголовного ополчения для продолжения войны; он не мог найти поддержки своему требованию, и, следовательно, оно было по крайней мере несвоевременно, и люди более осторожные могли не принимать подобных крайних мер. Но тем не меньше программа радикальной партии могла быть принята сардинской политикой в общих основаниях. Основания эти были: создание Италии как единой великой державы, освобождение ее не только от австрийского, но и от всякого иностранного влияния, организация государства с предоставлением самых широких прав народу и с устройством самых надежных средств для действительного пользования этими правами. Для достижения этой цели требовалось слитие Пьемонта с Италией, самоотвержение правительства в отношении к своим старым привилегиям, доверие к народу и предоставление ему инициативы, которая, разумеется, и не замедлила бы высказаться, при пособии радикальной пропаганды.

Программа эта имела для Кавура два неудобства; во-первых, в ней предполагались революционные средства, к которым он всегда питал недоверие и отвращение. Правда, еще в 1848 и 1849 годах выказалось самоотвержение итальянских республиканцев, которые жертвовали своими прямыми стремлениями для политического соединения Италии и признавали пьемонтскую монархию. Пример Манина доселе всем памятен. Поэтому граф Кавур мог бы не опасаться «разрушения порядка» от принятия радикальной программы. Но он никогда не хотел верить искренности республиканцев; ему всё казалось, что его хотят надуть. Маццини в 1859 году писал о нем: «Человек тактических уловок, а не принципов, и способный осуществлять собственные планы посредством обмана, он уже не верит и искренности других». Это нам кажется очень верно и нисколько не оскорбительно для Кавура как дипломата. Второе затруднение для Кавура в программе радикалов состояло именно в том, что она обнимала всю Италию, тогда как он помышлял только о Пьемонте. Прикладывая эту программу к Пьемонту, он действительно имел право считать ее нелепою: Пьемонт никогда не мог один бороться с Австриею, никогда не мог претендовать силою вломиться в семью великих европейских держав. Теперь уже было не то время, что, например, при Фридрихе Великом, – Пьемонт не мог, оторвавшись от остальной Италии, самостоятельно разыграть роль, подобную роли Пруссии в Германии, хотя бы даже в Турине и явился свой Фридрих. Австрия сторожила движения Пьемонта и окружала его со всех сторон своими приверженцами, да и Франция была в положении двусмысленном. Пьемонт не мог выдержать борьбы – в этом Кавур был совершенно прав, и в приложении к одному Пьемонту программа радикалов, точно, оказывалась нелепостью. Нужно было выбрать другую.

Другая программа была гораздо уже и беднее, но по этому самому осязательнее, легче для исполнения и менее стеснительна для значения и привилегий пьемонтского министра и всего правительства. Это был дипломатический расчет парализировать на полуострове влияние Австрии другим влиянием – французским, с надеждою отвоевать у Австрии, при помощи Франции, Ломбардо-Венецианское королевство. Известно (об этом г. Феоктистов даже несколько статей написал), что Франция – естественная противница Австрии и что Италия была постоянно между ними яблоком раздора. Преобладающее влияние на полуострове одной из этих держав всегда возбуждало беспокойство другой, и они сейчас же готовы были лезть в драку друг с другом. Это знали все; не мог не знать и Кавур и решился этим воспользоваться. Сначала, как мы видели, он побаивался Франции – когда там была республика, и предлагал даже обратиться к Англии, на том основании, что та везде суется и, хоть вовсе не по пути, но могла бы заехать и в Пьемонт… Но вскоре во Франции выяснилось значение Людовика Наполеона, а после coup d’etat невозможны стали уже никакие сомнения… Мы видели, как Кавур в начале 1852 года хлопотал о законе, чтобы преступления печати против чужих правительств были преследуемы судейским порядком, а не отдавались суду присяжных, как прежде. Это прямо и почти исключительно относилось к новому правительству Франции. Потом, воспользовавшись кратковременным удалением от дел, в том же году Кавур посетил Париж, представился императору, и они очень понравились друг другу. С этих пор вся деятельность Кавура в иностранной политике сосредоточена на возможно теснейшем сближении с императором французов и на снискании его пособия против Австрии.

Требовалось ли быть Колумбом, чтобы изобрести такую политику и пуститься в нее, закрывши глаза на последствия, – это мы предоставляем разобрать читателям. А с своей стороны приведем два мнения об этой политике – одно враждебное, другое похвальное.

Первое высказано Маццини, и само собою разумеется, что оно отзывается раздражением: «Упрямый больше, чем смелый, неспособный, по недостатку высоты сердца и высоты ума и веры, подняться до обширных планов, Кавур приковал себя к одному интересу – к династическому интересу Савойского дома. Отнять власть у папы, основать национальное единство – у него и в мыслях не было. Об этом говорили, потому что это казалось хорошим средством прельстить некоторых легковерных. Но настоящие планы Кавура никогда не преступали за пределы программы, не удавшейся в 1848 году, – о королевстве Северной Италии. Италия была для Кавура средством, а не целью… При таких расположениях путь, избранный им, был