Дживс и Вустер (сборник) - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

– А если он тем временем удерет?

– Вы правы.

– Когда в Бонго на Конго ловят вора, его связывают и сажают в муравейник, а сами тем временем идут за уолла-уолла, что на местном диалекте означает «судья». И преступнику приходится несладко, если он не любит муравьев, а уолла-уолла уехал отдыхать на уик-энд, но в каждой жизни иногда идут дожди[392], и надо было раньше думать, а потом уж воровать. Правда, у нас тут нет муравьев, но можно привязать его к дивану. Надо только взять пару шнуров от штор.

– Давайте же скорее так и сделаем.

– Хорошо бы еще сунуть ему кляп в рот. Не в наших интересах, чтобы он позвал на помощь.

– Мой дорогой Планк, вы все предусмотрели.

Я очень люблю приключенческие романы, и меня всегда интересовало, что ощущают их герои, когда злодей связывает их по рукам и ногам где-то ближе к середине повествования. Теперь же я мог составить себе представление, правда только приблизительное, поскольку тех страдальцев обычно привязывали к бочке с порохом и сверху ставили горящую свечу, что несомненно придавало ситуации особый драматизм.

От этой, так сказать, дополнительной увлекательной детали я был избавлен, но все равно на душе у меня было не слишком радостно. Особенно угнетал кляп – Планк вставил мне в рот свой кисет, втиснув его между верхними и нижними зубами, и от него так разило африканским путешественником, что я едва не задыхался. Я испытал огромное облегчение, когда послышались шаги и я понял, что это Дживс вернулся после кутежа у миссис П.Б. Пиготт из Балморала, Мейфкинг-роуд.

– Доброе утро, сэр, – приветствовал он меня.

Увидев своего хозяина привязанным к дивану шнурами от штор, Дживс не выразил никакого удивления – он остался бы столь же невозмутим, если бы обнаружил, что меня съел крокодил, как покойного Аберкромби-Смита, хотя в этом случае у него, быть может, и вырвался бы вздох сожаления.

Дживс вынул кляп и освободил меня от пут, справедливо полагая, что свободу я предпочту плену.

– Вы завтракали, сэр? – спросил он.

– Да, – ответил я, – завтракал.

– Тогда кофе, сэр?

– Прекрасная мысль. И сварите покрепче, – попросил я в надежде, что кофе отобьет привкус табачного кисета у меня во рту. – А когда вы вернетесь, я поведаю вам повесть, которая заставит вас подпрыгнуть, словно вы сели на разъяренного дикобраза.

Разумеется, это было преувеличением. Дживс слегка приподнимет бровь и не более того, даже если, войдя в буфетную, обнаружит в раковине одного из тех редких представителей фауны, о которых упоминается в Апокалипсисе. Когда Дживс вернулся с дымящимся кофейником, я поведал ему свою повесть. Он внимательно слушал, ничем не давая понять, что считает мой рассказ сенсационной новостью с первой полосы. Лишь когда я сказал, что Орло и Ванесса помирились и отправились в бега, тем самым освободив меня от почетных обязательств перед последней, в его каменных чертах мелькнул слабый проблеск интереса. По-моему, он даже настолько оживился, что готов был принести мне подобающие случаю поздравления, но в этот момент в комнату ворвался Планк.

Он был один. Мне следовало заранее предупредить его, что в этот час дня связаться с полицейскими силами Мейден-Эгсфорда невозможно. В местной полиции состоит один-единственный полицейский, и по утрам он на велосипеде патрулирует свой участок.

Увидев Дживса, Планк обомлел.

– Инспектор Уитерспун! – воскликнул он. – Поразительно, как это вы, ребята из Скотленд-Ярда, умеете выслеживать тех, кто вам нужен. Наверное, вы шли по следу Альпийского Джо много дней, как горностай за кроликом. А ему и невдомек, что за каждым его шагом следит инспектор Уитерспун, человек, который никогда не дремлет. Вы выбрали на редкость удачный момент для ареста, поскольку, помимо прочих преступлений, из-за которых его разыскивает полиция, он еще украл ценную кошку, принадлежащую моему другу Куку Мы поймали его с поличным, насколько это возможно, когда речь идет о краже кошки. Но странно, что вы отвязали его от дивана. Мне казалось, полиция всегда следит за тем, чтобы на месте преступления все оставалось в неприкосновенности.

Признаюсь, я растерялся и не находил слов, зато, к счастью, у Дживса их нашлось достаточно.

– Я не понимаю вас, – произнес он таким ледяным тоном, что Планк, должно быть, пожалел, что не надел шерстяного белья. – Будьте любезны объяснить, почему вы называете меня инспектором Уитерспуном? Я вовсе не инспектор Уитерспун.

Планк раздраженно поцокал языком.

– А кто же вы тогда? – спросил он. – Я отлично вас помню. Вы еще станете уверять меня, что не арестовывали этого человека в моем доме в Глостершире, когда он, как последний мошенник, пытался вытянуть у меня пять фунтов.

Дживс не носит безупречных кружевных манжет, а то бы он непременно смахнул с них пылинку. Однако его голос стал еще более ледяным.

– Вы ошибаетесь во всех отношениях, – проговорил он. – Мистер Вустер – состоятельный человек, и весьма маловероятно, что он пытался получить от вас какие-то пять фунтов. Это я могу утверждать авторитетно, поскольку являюсь поверенным мистера Вустера и ежегодно заполняю налоговую декларацию о его доходах.

– Вот так-то, Планк, – сказал я. – Любому мыслящему человеку ясно, что у вас галлюцинации, вероятно, следствие солнечного удара, который вы перенесли, отравляя существование туземцам Экваториальной Африки. На вашем месте я бы прямиком направился к доктору Э. Дж. Мергэтройду и попросил бы у него какое-нибудь лекарство, пока болезнь не зашла слишком далеко. А то, чего доброго, она распространится по всему организму, и вы будете глупо выглядеть, если нам придется закопать вас еще до захода солнца.

Планк опешил. Он не мог побледнеть, потому что был покрыт таким темным загаром, что под ним просто нельзя побледнеть. Я не уверен, что ясно выразил свою мысль. Я хотел сказать, что побледнеть-то он мог, но под загаром вы бы этого не заметили.

На лице Планка появилось задумчивое выражение. Он явно соображал, как будет объясняться с Куком, которому по его милости придется платить крупный штраф за нанесение побоев, оскорбление действием и покушение на свободу личности.