Москва, Токио, Лондон - Двадцать лет германской внешней политики - Герберт Дирксен

Мы все вместе пообедали. Я сидел слева от Риббентропа. Он пожаловался на неуступчивость и твердую позицию британского Кабинета, демонстрируемую на протяжении последних нескольких лет, несмотря на весьма либеральные предложения, сделанные фюрером. Я спросил министра, какие предложения он имеет в виду. Ясного ответа не последовало. Тогда я спросил, почему такие предложения не были опубликованы, с тем, чтобы возложить ответственность за неудачу на англичан? И снова Риббентроп ответил уклончиво. Мне так никогда и не суждено было серьезно и обстоятельно побеседовать с Риббентропом...

Бомба взорвалась в разгар партийных дней, кульминацией которых стала речь Гитлера в Ратуше. Это был шедевр демагогии. Доведя себя до почти истерического состояния и захватив контроль над аудиторией, Гитлер грубейшим образом оскорбил Бенеша и Чехословакию. Его речь была равнозначна объявлению войны. Но по дороге домой я согласился с мнением своего друга Мольтке, что, по крайней мере, страшное слово "война" пока еще не было сказано, и потому дверь к миру еще не захлопнулась окончательно. Но учитывая, что Гитлер проигнорирован настойчивое предостережение, высказанное в те дни британским Кабинетом, равно как и готовность Франции участвовать в территориальном урегулировании в Чехословакии, если только оно будет произведено мирным путем, представляется маловероятным, что его испугала бы перспектива войны.

Когда спустя несколько дней я посетил статс-секретаря Вайцзеккера, он сказал, что я пришел вовремя, поскольку Чемберлен пожелал нанести визит Гитлеру и на следующий день будет в Берхтесгадене, и что я должен отправиться сегодня вечером в Мюнхен в качестве члена делегации.

Прибыв в Мюнхен, мы на машинах поехали на аэродром, чтобы приветствовать премьер-министра с сэром Горацием Вильсоном. Германских делегатов поселили в одном из отелей, где и оставили до следующего утра.

Ни один из нас не был ни о чем проконсультирован - я помню только присутствие Вайцзеккера и Гауса. Так что мы плохо представляли себе, что происходит. Вскоре просочилась информация, что вопреки всем ожиданиям, встреча Гитлера и Чемберлена прошла более гладко, чем можно было ожидать.

На следующее утро германская и британская делегации отправились обратно в Мюнхен. Я ехал с сэром Горацием Вильсоном. Он сказал мне, что Чемберлен признал право судетских немцев на самоопределение. Была назначена дата следующей встречи с Гитлером. Она должна была состояться в течение недели в Гедесберге. Так вновь сверкнул для меня луч надежды, несмотря на вероломные действия Гитлера и Риббентропа, которые, вопреки тому, что было согласовано, дали указание утаить протоколы встречи от британцев. (Протоколы велись переводчиком Шмидтом - единственным свидетелем, присутствовавшим на встрече.)

Спустя несколько дней те же чиновники из Форин Офис собрались еще раз в Берлине, чтобы отправиться в Гедесберг. В то время как встреча в Берхтесгадене была достаточно интимной и проходила в узком кругу, конференция в Гедесберге напоминала Локарно или подобные встречи мирового значения. Весь многочисленный германский персонал набился в современнейший отель "Dreesen", который в обычное время служил местом встреч для туристов, желавших выпить рейнского вина, сидя на террасе отеля с видом на величественную реку.

Здесь же собрались газетчики со всех частей земного шара, хотя все подходы к отелю строго охранялись. Группа чиновников поднялась наверх, чтобы принять солнечные ванны.

Вскоре после прибытия мы на машине отправились на кельнский аэродром. Здесь также уже были сделаны приготовления. Маршировал почетный караул конечно же, люди из СС. Когда премьер-министр с сэром Горацием Вильсоном и сэром Уильямом Стрэнгом спустились по трапу самолета, Чемберлен поприветствовал почетный караул, после чего мы отправились в великолепно расположенный отель "Петерсберг", стоявший на берегу Рейна, как раз напротив Гедесберга. И снова я сидел в той же машине, что и сэр Гораций Вильсон. Он сказал мне, что Чемберлен сделал все, что было в его силах. Лондон готов пойти на компромисс. И теперь они готовы сделать предложения Гитлеру, которые его, безусловно, удовлетворят. Однако не следует торопить премьер-министра, нужно дать ему время довести дело до благополучного конца.

Это благоприятное сообщение наполнило меня радостью, и я поспешил передать слова Вильсона Риббентропу, которого встретил на обеде на террасе отеля "Dreesen". Я полагал, что он также обрадуется предстоящему удовлетворительному решению вопроса. Но когда Риббентроп услышал совет сэра Горация Вильсона не давить на Чемберлена, лицо его стало жестким и злым, он хлопнул кулаком по столу и рявкнул: "Три дня". Эти два слова надолго остались у меня в памяти, совершенно изменив мои представления о Гитлере и Риббентропе.

Надежды, переполнявшие меня в то время, когда я занимал пост в Лондоне, надежды на то, что можно будет сделать кое-что полезное, улучшив англо-германские отношения, за несколько последних недель были разрушены до основания. Когда Гитлер отказался принять меня, а министр иностранных дел выразил свое отношение, не позволив послу вернуться на свой пост во время кризиса, мне стало совершенно ясно, что было у них на уме в отношении официальных лиц, назначенных на ответственные посты. Они просто не доверяли им, и если послы работали на благо мира, это недоверие могло означать лишь то, что штаб-квартире в Берлине мир был не нужен.

И вот теперь слова Риббентропа подтвердили эти смутные подозрения. Для меня стало совершенно очевидным, что он вовсе не был заинтересован в получении автономии для судетских немцев мирными средствами, в противном случае он порадовался бы предстоящему успеху. Было, конечно, несущественно, будет ли эта цель достигнута за одну, две или три недели. Его досада и намерение унизить англичан с помощью "трехдневного" ультиматума и таким образом помешать достижению каких-либо компромиссов неопровержимо свидетельствовали, что для Риббентропа вопрос о сроках был не вопросом достижения политического результата, но исключительно средством унизить оппонента и, возможно, ускорить войну. Начиная с этого момента и впредь я отказался от своих надежд вернуть Риббентропа к разумной политике и решил позволить себе стать независимым и изо всех сил работать против него. Мои надежды, что Гитлер желает не войны, но, возможно, уважительного взаимопонимания с Великобританией, были серьезно поколеблены.

Открывшаяся конференция едва не была сорвана Гитлером, который отклонил предложение Чемберлена, хотя оно отвечало почти всем его требованиям, после чего британский государственный деятель решил прибегнуть к письменной форме общения, направив послание германской стороне. Хотя Чемберлен применил этот метод, чтобы в письменном виде возложить окончательную ответственность на Германию за срыв конференции, он тем не менее предоставил Гитлеру и Риббентропу желаемую возможность тактической отсрочки при решении вопроса, которая сама по себе являлась грозным оружием, учитывая лихорадочное напряжение, царившее в мире.

Так или иначе, но эти двое, Гитлер и Риббентроп, запирались в своих кабинетах на большую часть дня с тем, чтобы высидеть ответ Чемберлену, не консультируясь при этом ни с кем из своих советников, даже с Гаусом.

После двух обменов письмами, поздно вечером, началась роковая конференция. От Германии присутствовали Гитлер, Риббентроп и переводчик Шмидт. С британской стороны - Чемберлен, сэр Гораций Вильсон и переводчик. Мы беспокоились главным образом о том, как бы соглашению не помешали расхождения во взглядах на демаркацию границ, поскольку Германия могла потребовать слишком обширные чешские территории, как принадлежащие Судетенланду, а британцы могли наметить границы без надлежащего размаха и щедрости. Таким образом, конференция была бы сорвана, даже если бы в главном вопросе и было бы достигнуто согласие. Время, казалось, тянулось бесконечно.

В одиннадцать часов пришло тревожное известие: чехи объявшш мобилизацию. Срыв конференции казался неизбежным. Я переговорил с сэром Уильямом Стрэнгом. Наконец, двери в конференц-зал открылись. Худшего удалось избежать - такова, по крайней мере, была интерпретация результатов конференции. Однако Гитлер почти свел на нет это впечатление своим ультиматумом относительно необходимости сократить срок, в течение которого должна быть закончена эвакуация чехов из Судет. Поскольку Гитлер достиг своих политических целей - свободы для судетских немцев - и поскольку никаких серьезных оснований для столь кратких сроков ультиматума более не существовало, дальнейшие намерения Гитлера казались подозрительными. Катастрофы удалось избежать лишь потому, что Чемберлен объявил о своей готовности представить требование Гитлера правительствам западных держав, но без рекомендации принять их.