Блаженны мертвые - Юн Линдквист

Мед. Заключение

[Мин. соцразвития. СЕКРЕТНО]

...Таким образом, мы убеждены, что ожившие стремительно потребляют свои внутриклеточные ресурсы. Если потребление будет продолжаться в том же темпе, окончательное истощение ресурсов последует менее чем через неделю, в отдельных случаях, возможно, еще быстрее.

Следовательно, если не принять необходимых мер, в течение недели ожившим предстоит гибель от своеобразного «внутриклеточного сгорания», как было решено назвать это явление за неимением устоявшейся терминологии.

В настоящее время у нас нет решения данной проблемы.

В заключение хотелось бы знать, требуется ли подобное решение как таковое.

[Выпуск радионовостей, 16.00]

...В районе Хеден объявлен карантин. Власти обещают обеспечить присутствие медперсонала на территории района, но возобновление реабилитационных программ в ближайшее время не планируется.

17 августа II Рыбак

Мысль — хрупкая, исполненная надежды,

Как путь света к северу по бескрайнему небосклону,

Плавный, как след улитки,

Как моллюск, ищущий морское дно.

В груди, во рту, в руках

Сердце стучит, стучит,

Мозг вопиет.

ШХЕРЫ ЛАББШЕРЕТ, 16.45

Тени уже заметно удлинились, когда Малер выбрался из своего убежища и побрел обратно к дому. Тело ломило от долгого сидения на камне. Он просидел на берегу намного дольше, чем требовалось, чтобы прийти в себя, — ему хотелось, чтобы Анна почувствовала, каково им будет без него, третьего-лишнего.

На скалистом берегу напротив дома стояли старые вешала для сетей — три столба с поперечными перекладинами с торчащими из них крюками. Под одной из перекладин стояла Анна и, что-то напевая, развешивала одежду Элиаса, выстиранную в море. Вид у нее был вполне умиротворенный, а вовсе не встревоженный, как Малер рассчитывал.

Услышав его шаги, Анна обернулась.

— Привет, — произнесла она. — Ты где был?

Малер неопределенно махнул рукой. Анна наклонила голову и пристально посмотрела ему в лицо.

Как с маленьким ребенком... — подумал Малер, и Анна засмеялась и кивнула. В глазах ее плясали солнечные блики.

— Нашла воду? — спросил Малер.

— Не-а.

— И что, тебя это совсем не беспокоит?

— Ну, вообще-то... — Она пожала плечами, развешивая носки на крюке.

— Что «вообще-то»?

— Я думала, ты привезешь.

— А может, я не хочу?

— Ну, тогда придется тебе научить меня пользоваться мотором.

— Не говори глупостей.

Анна смерила его взглядом, в котором читалось: «Сам не говори глупостей», и он сердито зашагал к дому. Спасательный жилет, обнаружившийся в доме, оказался ему мал — с завязочками на животе Малер смахивал на гигантского младенца. Ничего, обойдется без жилета. Какая теперь разница. Малер заглянул к Элиасу, который лежал на кровати под картинкой с троллями, но заходить не стал. Не захотел. Взяв канистру, он вышел из дома.

— Ну что же, — обратился он к Анне, — я поехал.

Развесив белье, Анна присела, уперев руки в колени.

— Пап, — мягко произнесла она. — Ну перестань.

— Что перестать?

— Просто перестань. Не надо.

Малер прошел мимо дочери и забрался в лодку. Анна добавила:

— Ты там поосторожнее.

— Постараюсь.

Когда звук мотора затих за островами, Анна улеглась на теплые камни, подставляя лицо предзакатному солнцу. Полежав так какое-то время, она принесла из дома Элиаса, завернутого в одеяло, и уложила его рядом с собой.

Затем она перевернулась на бок и, приподнявшись на локте, уставилась в самую середину почерневшего лба сына.

Элиас?

То, что она услышала в ответ, не было словами. Это было даже не ответом, скорее молчаливым подтверждением: я здесь. Раньше Элиас по-настоящему говорил с ней, последний раз — пока она косила траву, а ее отец занимался с ним своими дурацкими упражнениями.

Вытаскивая камень, застрявший в газонокосилке, она вдруг услышала голосок Элиаса:

Мама, иди сюда! Дедушка сердится. Я так не...

Резкий визжащий звук заглушил голос сына. Вбежав в дом, она обнаружила Элиаса лежащим на полу под опрокинутым стулом. Как только она перестала различать голос сына, визг исчез.

Был и другой случай. Дело было ночью. Она тогда проспала всего несколько часов — она и заснула-то скорее от изнеможения. Сложно было заснуть, зная, что Элиас лежит в своей кровати, уставившись в потолок. Стоит ей погрузиться в сон — и ее мальчик останется совсем один.

Анна спала на матрасе возле его кровати, когда ее разбудил голос сына. Вздрогнув, она села и взглянула на Элиаса, лежащего с открытыми глазами.

— Элиас? Ты что-то сказал?

Мама...

— Да?

Я не хочу.

— Что ты не хочешь?

Не хочу быть здесь.

— В этом доме?

Нет. Не хочу быть... здесь.

Больше он не успел ничего сказать — послышался резкий свист, набирающий силу. Прежде чем звук превратился в пронзительный скрежет, Анна почти физически ощутила, как Элиас сжимается, отступает, прячась в своей оболочке, словно бы часть его на время покидала тело, и теперь они снова общались без слов, посредством смутных ощущений.

И еще.

Каждый раз, когда Элиас исчезал, он делал это из страха. Анна это чувствовала. То, чего боялся Элиас, было как-то связано с этим жутким завыванием.

Сейчас, на скалистом берегу, залитом лучами солнца, при одном взгляде на сморщенное личико Элиаса, выглядывающее из-под одеяла, становилось до боли ясно, что тело Элиаса — не более чем оболочка. Высушенная сморщенная кожа, заключающая в себе что-то совсем иное, непознанное. Мальчик по имени Элиас, так любивший нектарины и качаться на качелях, исчез навсегда и больше не вернется. Анна поняла это еще тогда, в спальне Малера.

И все же, все же...

Она ходила, жила. Развешивала белье, напевая песенки, — еще неделю назад это было совершенно немыслимо. Но почему?

Потому что теперь она знала, что смерть — это не конец.

Сколько раз она приходила на кладбище, сидела у его могилы, припадала к земле, что-то нашептывая. Она знала, что тело его находится там, внизу, и в то же время понимала, что он ее не слышит, что от него ничего не осталось, кроме суммы разрозненных фрагментов: качелей, нектаринов, лего, улыбок, надутых губ и «Мамуль, ну еще один поцелуй перед сном». Когда все это исчезнет, останется только память.