Блаженны мертвые - Юн Линдквист

— Папа!!!..

Давид услышал пронзительный вопль сына еще того, как звук достиг его ушей. Впрочем, нет, вопль в голове принадлежал Бальтазару, и, пока крик Магнуса затихал, эхом отдаваясь меж голых стен, послышался другой, похожий на птичий клекот, сопровождаемый сухим хрустом.

Давид бросился к кровати, но было поздно.

Тело Бальтазара по-прежнему лежало у Евы на коленях, но голова очутилась в ее руках. Ева поднесла ее к самому лицу, крутя так и эдак — крошечный кроличий носик еще подрагивал, а глаза были полны предсмертного ужаса. Лапы несчастного животного судорожно подергивались. Струйка крови потекла с одеяла на пол.

Лапы дернулись в последний раз и замерли. Ева приблизила свой уцелевший глаз к глазу кролика — две черных дыры, отражающиеся друг в друге.

Магнус закричал:

— Я тебя ненавижу!!! — и что есть сил принялся молотить Еву по плечам, размахивая руками, так что провода, подсоединенные к ее голове, выскочили из своих гнезд. Прежде чем экран погас, Давид успел разглядеть, как кардиограф с бешеной скоростью вычерчивает зубцы кривой. Давид обхватил Магнуса сзади, прижимая его руки к бокам, и вынес его из комнаты, понапрасну шепча слова утешения.

— Не понимаю... она никогда раньше... — Рой нервно потирал руки, переминаясь с ноги на ногу, словно не решаясь подойти к кровати, где Ева продолжала крутить в руках голову Бальтазара, тыкая пальцем в окровавленное горло с болтающимся серпантином сухожилий и связок.

Стуре подошел к кровати, вынул голову кролика из ее рук, окрашенных теперь в темно-красный цвет, и положил на прикроватный столик. Он зажмурился, чувствуя боль и отчаяние, переполнявшие Магнуса, затем достал из кармана кукол и вложил их в руки Евы.

— Вот, — сказал он, — твои куклы. Ева и Давид.

Ева взяла их в руки, не отрывая от них глаз.

— Ева и Давид, — повторила она. — Мои куклы.

— Да.

— Они очень красивые.

Ее тон испугал Стуре больше, чем все происшедшее с Бальтазаром. Это была Ева и в то же время не Ева, будто кто-то лишь подражал ее голосу. Стуре не мог больше этого выносить. Он повернулся и вышел, оставив Еву сидящей в постели с куклами в руках.

Давид нес Магнуса, а Стуре — то, что осталось от Бальтазара, грязный комочек шерсти, еще совсем недавно мечтавший о сене. У подъезда они столкнулись с полицейским, махнувшим рукой по направлению к выходу.

— Пожалуйста, немедленно покиньте территорию.

— Почему? — спросил Стуре.

Полицейский только покачал головой.

— Да вы по сторонам посмотрите, — сказал он и исчез в дверях, продолжая эвакуацию.

Они были так потрясены случившимся, что даже не заметили нависшей над их головами угрозы. Давид был слишком поглощен горем сына, чтобы думать о чем-то другом, но Стуре теперь ясно различал какой-то звук, похожий на скрип старого дерева, пошатывающегося под ударами топора — еще немного, и рухнет. Сознание многотысячной толпы, охваченной паникой, сливалось в статический шум, так что вычленить отдельные мысли было уже невозможно, и над всем этим стоял леденящий душу скрежет. Лицо Стуре исказила болезненная гримаса, и он взял Давида за плечо.

— Пошли, — сказал он, — нужно отсюда уходить. Немедленно.

Они быстро зашагали к выходу. Если в эту минуту у них и были какие-то мысли, то они потонули в общем потоке сознания. Из подъездов выскакивали люди и бежали к воротам, словно спасаясь от пожара или войны.

Хеден навсегда закрылся для посещений.

Р-Н ХЕДЕН, 13.15

Флора лежала под скамейкой в позе эмбриона, обняв рюкзак. Вокруг нее мир летел в тартарары. Внутри нее мир летел в тартарары. Вселенная взорвалась в безумном фейерверке. Флора изо всех сил зажмурилась, словно опасаясь, что глаза выпадут из глазниц. Она не могла пошевелиться, просто лежала и ждала, когда все это закончится.

Возможно, большие скопления мертвых и влияли на сознание живых, но и большие скопления живых тоже влияли на мертвых. Эмоции множились, как в системе зеркал, отражаясь друг в друге, пока в какой-то момент напряжение не достигло критической точки.

Через пять минут напряжение начало спадать. Люди с их черными мыслями покидали Хеден. Еще через десять минут Флора открыла глаза и поняла, что никто не догадывается о ее присутствии. Двое полицейских развернулись и пошли к выходу. У одного из подъездов стоял человек и плакал. Лицо его было расцарапано, рубашка запачкана кровью. К нему подошла медсестра, принялась промывать рану и накладывать повязку.

Флора не двигалась. В своей черной одежде она была всего лишь тенью под скамейкой. Если она пошевелится, то станет человеком, а людям здесь быть не положено.

Закончив перевязку, медсестра взяла мужчину за локоть и повела его прочь. Он шел послушно, как вол в ярме, и думал о маме, о ее любви и наманикюренных ногтях ярко-вишневого цвета. Она так всегда заботилась о своих ногтях — даже в годы болезни, по капле отнимающей у нее последнее человеческое достоинство, она настаивала на маникюре, тщательно следя за тем, чтобы ногти всегда были окрашены в вишневый цвет. Эти ухоженные ногти... Один из них она сломала, расцарапывая ему лицо.

Флора дождалась, пока они покинут двор, и выглянула из-под скамейки. Чутье подсказывало ей, что поблизости никого нет, но после всего случившегося она больше ни в чем не была уверена.

Двор и в самом деле был пуст. Она вылезла из-под лавки и припустила бегом к арке, ведущей в соседний двор. Из подъезда вышло еще несколько человек, в том числе женщина-психолог, всерьез обдумывающая, не покончить ли ей жизнь самоубийством по возвращении домой. Одна инъекция морфина — и дело с концом. Родственников у нее не было. Ни здесь, ни где-либо еще.

Часы показывали четверть третьего, когда Флора осторожно постучала в окно Петера, и он впустил ее в свой подвал. К этому времени на всей территории, кроме них, не оставалось ни одной живой души.

[Выпуск радионовостей, 14.00]

...Не нашли объяснения происшедшему в районе Хеден. В начале второго полиции и медицинскому персоналу пришлось начать эвакуацию граждан. Двенадцать человек пострадало в результате нападения оживших, из них трое понесли тяжкие телесные повреждения. Территория района Хеден объявляется закрытой на неопределенный срок.

Мед. Заключение

[Мин. соцразвития. СЕКРЕТНО]

...Таким образом, мы убеждены, что ожившие стремительно потребляют свои внутриклеточные ресурсы. Если потребление будет продолжаться в том же темпе, окончательное истощение ресурсов последует менее чем через неделю, в отдельных случаях, возможно, еще быстрее.