Сильные. Книга вторая. Черное сердце - Генри Олди

По правую руку от нас вырастали столбы пламени, рассыпались горючими брызгами, опадали и вздымались вновь. Воздух плавился, тек жидким маревом. По левую руку ворчало, рокотало. Глыбы и целые утесы кружились в мрачном хороводе, сталкивались, трескались, окутывались клубами вонючего дыма. От него слезились глаза и першило в горле. Между кузнечным горнилом и каменными молотами протянулась вереница наковален — скальная лестница. Мотыльку приходилось туго, но когда я уже был готов спешиться, подхватить Жаворонка на плечо, белый конь фыркал с такой обидой, что мы оставались в седле.

И это называется короткий путь?! Короче разве что в могилу…

Ветер. Свежий. Откуда? Аромат цветущей сарданы. Я принюхался. Багульник. Сон-трава. Ветер усилился, разметал дым и смрад, заглушил рокот за нашими спинами.

— Алас, — шепнула Жаворонок. — Наш алас…

Мы вернулись в Средний мир.

Небо обмануло меня. Я ждал голубого, а оно было серым. На западе гасли последние звезды — все время в них выгорело дотла; на востоке, за горами, занималась утренняя заря. Когда я выезжал от дяди Сарына, была весна. Кажется. Когда мы начали подъем, наверху был день. Кажется. Когда…

Мысли путались. Меня клонило в сон. Зайчика уже сморило: он огляделся в поисках врагов, сел, где стоял, и переливчато захрапел. Усох, упал на бок и не проснулся. Помирая от зависти к парню, я отпустил пастись Мотылька, устроил ночлег девчонкам. Под сочное хрупанье снял с себя, что можно — с Нюргуна снимать было нечего — постелил, укрыл. Укладывал я их спящих: не дотерпели. А нам, боотурам, и голая земля — постель. Обычное дело. Я бы заснул и в зимней полынье, и на раскаленной жаровне, да вот заснёшь тут, если над ухом сопят?

— Нюргун? Ты чего не спишь?

Опять язык впереди разума бежит! Это же Нюргун. Заснет — не добудишься.

— Я убил, — сказал Нюргун. — Я.

Я отлично понял, о чем он.

— Я убил, — возразил я.

— Нет, я. Я убил.

— Нет, я.

— Нет.

Я убил, говорил он. А я слышал: «Ты не виноват. Не мучь себя.» Он снимал с меня вину, успокаивал, делал, что мог. Тут он не мог ничего, но он старался. Я бы не удивился, узнав, что последний удар Нюргун нанес Уоту не из милосердия, не из желания выполнить просьбу умирающего, а только ради меня. Зачем? Чтобы самый лучший, самый сильный в мире Юрюн Уолан избежал горечи раскаяния, мук совести, пустого самоедства?

— Я убил. Я.

— Отстань.

— Я…

Желая прекратить мучительный разговор, я притворился, что сплю. Знаете, какой из меня притворщик? Вот-вот, всем на зависть. Кэр-буу, и я уже не притворяюсь, а сплю. Во сне мы прогуливались с Нюргуном по саду, где кусты цвели желтым и лиловым, а в окне второго этажа стояла мама и смотрела на нас. Нюргун был маленьким, в смешных куцых штанах, я — большим, но не очень большим, а просто больше, чем Нюргун, и это нас обоих ни капельки не удивляло. Мы держались за руки, я ел мороженое, а Нюргуну время от времени давал лизнуть, требуя, чтобы он не кусал, иначе простудится…

Время от времени…

Время взбрыкнуло и понесло.

Земля затряслась, дом с мамой в окне пошел трещинами, рассыпался. «Мама!» — закричал я. Бросился к ней — подхватить, уберечь! — и проснулся. Земля продолжала трястись.

Топот. Топот копыт.

Я вскочил. Нюргун был уже на ногах. И Зайчик тоже. Вершины гор окрасились алым, за ними разгоралось золотое сияние. С запада к нам неслись всадники. Много, много, очень много. Сколько? Не знаю, не считал.

Кони: гнедые, вороные, пегие, в яблоках.

Перекованные. Все перекованные.

Всадники: голые по пояс, в ровдужных рубахах, в распашных кафтанах.

Боотуры. Все — боотуры.

Ближе, ближе.

Земля дрожит. Сильней дрожит. Еще сильней.

К нам скачут.

Убивать скачут.

Нас убьют.

Нет. Мы убьем.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

СЕМЕЙНАЯ САГА

ПРОЛОГ

Земля раскололась под утро, в ту смутную пору, когда небо бледнеет, как трус при виде ножа, рассвет прячется за горами, а ночь топчется на мягких лапах, решая: уйти или чуто̀к задержаться?

Вот и Бэкийэ Суорун все не мог решить: выбираться ему из юрты по малой нужде, или поваляться под теплой шкурой, пока не прикрутило под завязку? В итоге мочевой пузырь-боотур победил лень, и Суорун с шумным сожалением оставил нагретую берлогу. Косолапой рысцой он добежал до зарослей ольховника, плохо различимых в предутренней мгле, и с облегчением зажурчал. А когда наладился стряхнуть последние капли, тут и тряхнуло, да весь мир и не по своей воле. Бранясь хриплым шепотом, похожим на грай стаи ворон, Суорун заморгал единственным глазом. На востоке вспухал горб кровавого зарева, и в первый миг адьяраю почудилось: солнце! Восход, что ли? Нет, для восхода рановато. Кто-то из-под земли лезет, коротким путем. Нам ли не знать? Суорун и сам не раз, не два спрямлял дорогу подобным способом. Гость заявился? Надо бы глянуть, что за гость…

Сунув два пальца в рот, адьярай свистнул Оборотня.

— Чего свистишь? — мрачно спросили из урасы, стоящей по соседству. — Ни свет ни заря, а он прямо в ухо щебечет… Всю удачу высвистишь!

Бэкийэ Суорун задумался: отвечать или промолчать? Ответишь — свары не избежать. С этими гордецами, небесными айыы, всегда так: слово за слово — вот уже и перебранка, а там и до драки рукой подать… Но тут Оборотень, выломившись из сумерек, с треском разворотил копытом берестяную стену урасы, и благие намерения Суоруна пошли прахом. Айыы полез наружу из порушенного жилища, слово зацепилось за слово, а Оборотень смущенно ржал и притворялся серой мышкой. Всем хорош скакун: в Нижнем мире на шести ногах бегает, в Среднем — на четырех, а что копыта из железа, так зато видит плохо, особенно с утра. Ну, споткнулся, бывает. Не бывает? Бывает, говорю. Как не бывает? Это мой конь колченогий? Это твой конь, и ты, и почтенная мать твоя, с пятью колодками на полутора ногах…

Трудно объясняться с заносчивым айыы!

К счастью, айыы тоже заметил зарево на востоке:

— Айда?

— Айда!

— Кого там принесло?

— А кого бы ни принесло!

Сразу «айда» не получилось. Треск земли, а в особенности рассвет, полыхнувший до срока, разбудили многих. Отовсюду валили дурные спросонок боотуры, лезли с расспросами. Выяснив, в чем дело, свистом и гиканьем звали коней, желая присоединиться — каждому хотелось всласть поглазеть на новеньких. Ватага быстро разрасталась, а когда наконец выехали, зарево успело погаснуть, и отряд потерял направление. Виня друг друга, а пуще всех — Бэкийэ Суоруна, всадники кругами мотались по аласу и переругивались, пока и в самом деле не рассвело.