Сильные. Книга вторая. Черное сердце - Генри Олди

— Живой! — завопил я. — Живой!!!

И увидел, что Тимир с Алыпом мрачней тучи.

— Если бы, — вздохнул Алып. — Это ненадолго.

— Это так, — добавил Тимир. — Попрощаться.

— Зачем прощаться? Дедушка Сэркен пел: если вселить материнскую душу-близнеца в живое тело, пока не успела отлететь воздушная душа, ийэ-кут притянет салгын-кут…

— Вот, вселил, — Тимир еще раз дунул в обломок свистульки. — Притянула. Алып верно заметил: это ненадолго.

— Но дедушка! Дедушка Сэркен!

— Много он понимает, твой дедушка Сэркен…

— Калека? — шепот Уота заставил нас замолчать. — Нет, не калека…

На губах адьярая выступила кровавая пена. Когтистые пальцы скребли зерцало доспеха: казалось, Уот пытается содрать с себя боевое железо, желая глотнуть воздуха напоследок. О том, что можно просто усохнуть, он, по-моему, забыл.

— Сильный. Очень сильный. Слишком сильный…

С неимоверным трудом, кряхтя и охая, Уот повернул голову. Уперся мутным взглядом в спящего Нюргуна:

— Добей. Мечом, а?

Нюргун лежал, безучастен. Грудь его мерно вздымалась.

— Хочу, как боотур…

Убедившись, что ждать ответа от Нюргуна не имеет смысла, Уот повернулся ко мне:

— Юрюн? Добей…

Слабак, беззвучно откликнулся я. Я слабак.

— Юрюн…

Прости, не могу. Убить тебя дважды? Нет, не могу.

— Ты? Ну хоть ты…

Зайчик сгорбился, спрятался за девушек. Когда Жаворонок шагнула вперед, он потянулся, словно хотел ее остановить, но отдернул руку. Пройдя меж нами, дочь дяди Сарына встала над поверженным адьяраем.

— Усохни, — попросила она. — Пожалуйста.

— Зачем? — прохрипел Уот.

— Мой отец обещал тебе меня. Хочу увидеть того, кому он обещал.

«Посмотри на Уота! — услышал я голос мертвой Чамчай. — А ведь и он когда-то усыхал до слабака…» Жаворонок ждала, Уот молчал. Когда я решил, что он умрет, не исполнив просьбы, доспех адьярая потускнел. Истончился, втянулся в плоть. Могучее тело Огненного Изверга съежилось, уменьшилось. Раздвоенная рука превратилась в две руки, нога — в но̀ги, глаз — в глаза̀…

На каменном полу лежал человек-мужчина, по виду старше Нюргуна. Кусты бровей, высокие скулы. Тело? Я не знаток мужской красоты. Наверное, женщины сходили с ума при виде Уота. И раньше, и сейчас.

— Я запомню, — сказала Жаворонок. — Я запомню тебя таким.

— Да, — откликнулся Нюргун. — Я тоже.

Он встал над адьяраем, словно и не спал: нагой, при мече. Впервые я видел, чтобы голый боотур держал оружие. С другой стороны, я столько сегодня увидел впервые, что разучился удивляться. Тени плясали на теле моего брата, превращая его в ствол дерева, обугленный молнией. Пробуждение Нюргуна выпило из Уота последние силы. Локоть подломился, умирающий — мертвец?! — повалился набок, затем на спину, громко ударившись затылком.

— Ты просил, — напомнил Нюргун. — Я слышал.

Меч взлетел и опустился.

ЭПИЛОГ

Земля раскололась, как треть века назад.

Густая трава по краям разлома пожухла, свернулась черными колечками, обратилась в пепел. На нижних ветвях елей порыжела хвоя. Те деревья, которым не повезло оказаться слишком близко к трещине, накренились, в судорожном порыве цепляясь корнями за землю. Поблекли, сморщились желтые венчики волчьей сараны — мириады хрупких солнышек увяли, теряя блеск. А разлом ширился, бежал вперед, к луговине и через нее. В нем дышало, дергалось, пульсировало. Так бьется сердце бычка, приносимого в жертву, когда тяжелый и острый нож вспорет животному грудину…

Из разлома, торопясь, пока не закрылся, выбрались люди и конь. Конь был боотурский, перекованный, а значит, не вполне конь. Люди тоже были не вполне люди. Откровенно говоря, мы смахивали на записных адьяраев, собравшихся в набег. В набег не ходят впятером на одном коне, но разве дело в этом? Тридцать с лишним вёсен минуло со дня, когда Нюргун упал с небес под землю, а Уот выбрался из-под земли на луг. Сейчас Нюргун выбрался из-под земли на луг, а Уот остался под землей. Время завершило круг и вернулось неузнаваемым.

Короткий путь — прощальный подарок Алыпа с Тимиром. Это наши дороги, сказали братья. Их не открыть, если ты чужак. Уходите и не возвращайтесь больше. Пожалуйста, не возвращайтесь!

Вихрящееся небо Нижнего мира вдруг сделалось низким — рукой достать! Затвердело, обратилось в гранит; треснуло. Из трещины несло жаром, там бурлил и клокотал вязкий огонь. «Неужели пройдем?» — усомнился я. Пройдете, заверили братья. В чадном пекле я различил грубые, выщербленные по краям ступени, круто забиравшие вверх. Сквозь дым и гарь проглянул клочок голубого неба.

— Уходите, — повторил Тимир.

А мне послышалось: видеть вас не могу.

— Семья, — пробормотал Алып, словно это что-то объясняло. — Семья…

Я понимал, что значит семья. Кто-то же должен заниматься похоронами? Семейная сага: любовь, дружба, телячьи нежности. Да, и подлость. Подлости, как по мне, хватит на дюжину сказаний о подвигах. Сперва надо проводить убийц, а затем проводить убитых: сестру и брата. Нет, двух братьев.

Да, пожалуй, двух.

— Вот, — сказал Нюргун, когда мы еще только выбрались из подземелий на плоскую верхушку скалы, служившей основанием Уотову дому. — Успел.

И добавил:

— Все, что успел. Жаль.

Он протянул Тимиру шкурку темного соболя, как раньше предлагал ее Уоту. Шкурка? Это была тень. Похожая на тень зародыша, она скорчилась, сжалась в комочек, подтянув колени к животу и прикрыв руками голову. Мертвая? Спящая?

— Эсех? — спросил Тимир.

— Да.

— Остальные две тени?

— Сгорели. Эту схватил. Оторвалась.

— Жаль.

— Жаль. Просил: не прыгай. Упрямый.

— Упрямый, — эхом отозвался Алып.

Тимир бережно принял у Нюргуна тень младшего брата. Алып придвинулся, разглядывая то, что осталось от Эсеха Харбыра. Под его взглядом тень зашевелилась. В ответ присвистнул, шепелявя, обломок свистульки, о котором я уже забыл. Полагаю, желание показать нам кратчайший путь возникло у Тимира с Алыпом именно тогда. Они хотели, чтобы мы убрались побыстрее. А может, спешили покончить с похоронами и приступить к чему-то, о чем мне даже думать было боязно.

— Да будет стремительным… — бросил нам вслед Тимир, когда мы полезли в разлом.

И замолчал.

Зайчик брел последним. Сначала он не хотел отдавать Нюргуну нашу сестру. Потом не хотел отдавать мне свою сестру. Мотал головой: нет! Я язык до корня стер, убеждая парня: «Нюргун понесет Айталын! Жаворонок поедет на Мотыльке, со мной! Ты пойдешь рядом, возьмешься за стремя…» Нет, твердил Зайчик. Нет, и хоть зубами его грызи! Это последнее «нет» я так и не победил: держаться за стремя Мотылька он отказался наотрез. Шел сзади, высматривал, не крадется ли кто за нами. Никто не крался, но Зайчик был при деле, а значит, шел, не падал.