Вечное невозвращение - Валерий Губин

Он поднял глаза, увидел старика, сидевшего невдалеке. Тот просил милостыню. Что-то показалось знакомым в его лице. Он вгляделся и с удивлением узнал своего бывшего учителя гимназии. Это так поразило Сэма, что он присел рядом со стариком.

— Извините, сэр, что вы здесь делаете?

Старик недоуменно посмотрел на него.

— Вы же профессор Кестлер из городской гимназии!

— Бывший профессор. Если вы хотите мне помочь, то дайте денег, если нет — оставьте в покое, — старик, конечно, не узнал его.

— Сколько же вам дать?

— Сколько хотите.

— Но я могу дать много, у вас не будет больше причин здесь сидеть.

— Я скоро умру, а умирать надо в бедности. Сижу я здесь потому, что не вижу другого, более осмысленного занятия. Все остальное суета. А я даю возможность людям проявить доброту: они мне подадут, а потом у них целый день будет хорошее настроение.

— Интересное оправдание нищенства.

— Я не оправдываюсь. Вы думаете — я чем-то хуже вас? Смысл ведь не в том, чтобы что-то делать или что-то знать. Когда Одиссей умер и предстал перед богами, его спросили, какую жизнь он выбрал бы, если бы снова вернулся на землю. Он ответил, что стал бы нищим на паперти. Помогите встать, мне пора в церковь.

Сэм взял его за руку и помог встать. Что-то испугало старика, он заглянул в глаза Сэму и спросил взволнованно:

— Ты кто?

— Я ваш ученик, Самуэль Гарнер. Вы математику преподавали в последних классах.

Старик долго молчал, не отрывая глаза от лица Сэма, потом выдавил из себя, словно ему было трудно говорить:

— Нет, ты не Самуэль Гарнер. — И, повернувшись, пошел по лестнице к дверям.

Сэм стоял в сильной растерянности. Ему показалось, что вместе со старым профессором из его жизни необратимо уходит что-то очень важное. Он хотел крикнуть, остановить его, но так и не решился. Да и что он скажет, если профессор остановится?

Старик вошел в церковь, сел в углу и долго оставался неподвижным, глядя перед собой. Потом вдруг почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо. Он вздрогнул и, обернувшись, увидел отца Николая.

— Я напугал вас?

— Я не слышал шагов и решил, что уже пора.

— Что пора?

— Умирать.

— Когда же вы ляжете наконец в больницу, Гарри? Вы так окончательно себя угробите.

— Уже поздно. Сегодня за мной приходили, когда я сидел на паперти и оставили мне черную метку.

— Какую еще метку, где она?

— Она у меня в сердце, я ее чувствую.

— Так говорить грех. И отчаиваться — еще больший грех. Вы сами это знаете.

— Я не отчаиваюсь. Я спокоен и готов.

— Вы поражаете меня безнадежной уверенностью. Все дело в психике, которую вы настраиваете на худшее. Постарайтесь переломить себя.

— Мне незачем стараться. Я умираю не от болезни, болезнь — это вторичное. Я долго и много работал, написал несколько книг, но понял только одно: этот мир устроен очень странно. Люди в массе глупы и неразвиты, они не хотят ничего о себе знать, и в то же время каждый здесь живет так, как будто хранит в себе тайну своего предназначения. Но эту тайну они знать не хотят, как если бы разум был им в тягость.

— Люди живут верой, а разум перед ней жалок!

— Разум жалок? Это вы мне говорите? Вера тоже порождение разума, только очень странное порождение. Вера нужна для того, чтобы заглушить печаль разума. Я умираю от печали, отец.

— Это болезнь путает ваше сознание. Бог вас простит.

Старик сидел до первых сумерек, потом вышел через боковые двери и углубился в парк. Парк этот давно слился с лесом и почти ничем от него не отличался. Монахи местного монастыря долго боролись, пилили дикие деревья, ухаживали за породистыми грабами и каштанами, но лес брал свое, и люди отступились.

Он шел вглубь, ступая с трудом, с каждой минутой чувствуя себя все хуже: подкашивались ноги, свинцом наливалась голова, тошнило. Наконец рухнул на колени и пополз к ближайшему дереву. Это оказался огромный раскидистый дуб. Он, насколько мог, обхватил его руками, прижался лицом, почувствовал тонкий запах тлена отмирающей на зиму коры, услышал мощное течение соков внутри. Дерево еле слышно вибрировало, и его сердце тоже начало биться в такт этой вибрации, все громче и громче — звуки постепенно слились в один мерный, внятный и гулкий голос, словно звук колокола летел над темным уснувшим городом.

В такой позе его и нашли на второй день. Дерево, несмотря на то, что был еще конец сентября, почему-то сбросило все листья и укрыло его теплым шуршащим одеялом.

Божьи слезы

Они возвращались домой уже затемно. Все окна в электричке были покрыты белым мхом, репродуктор молчал, и им казалось, что они едут по неизвестной стране и в неизвестном направлении. Николай считал остановки, чтобы не проехать свою. Потом они с трудом отдирали примерзшую за день дверь дома, вместе бросались к печке, которая была еще чуть-чуть теплая, грели руки, разжигали заранее заготовленную растопку, кипятили чай и долго сидели, глядя в ревущее пламя за узорчатой решеткой.

— Когда же у нас будет своя теплая квартира, где можно ходить в одной рубашке и мыть посуду прямо под краном? — спрашивала Женя.

— Когда у нас все это будет, ты станешь скучать по дому, по тишине и одиночеству, по сугробам во дворе и по заячьим следам у крыльца.

— Вот еще! Мы будем приезжать сюда на Новый год, на твой день рождения.

Потом они забивались под одеяло и она обжигала его своими ледяными ногами. Он притворно возмущался, а она смеялась. Потом вдруг начинала тихо и ровно сопеть. Он еще долго лежал, боясь пошевелиться, и медленно погружался в сон, словно спускался в колодец, который все больше и больше расширялся, — и когда Николай достигал дна, звенел будильник. Приходилось вскакивать и опять топить печку, включать плитку, чтобы она за полчаса, к подъему Жени, достаточно раскочегарилась.

И по-прежнему в темноте они шли обратно к станции по узкой тропинке между высоких сугробов. Постепенно светало, снег становился голубым и уже не горел под фонарями отдельными искорками, а весь переливался, словно мех драгоценного зверя. Метров за сто до платформы они начинали бежать, потому что слышали шум подходившей электрички, и врывались в вагон румяные, разгоряченные и счастливые.

Вскоре кончились морозы, начались оттепели. Однажды они лежали перед сном и слушали мерный стук капели по подоконнику.

— Как будто кто-то плачет, — сказала Женя.

— Это слезы Бога. Там, где падает такая слеза, — теплеет земля, вырастает цветок, рождается любовь.

— Я уже чувствую, как все вокруг согревается. Скоро будет весна.

Но когда пришел апрель, стаял последний снег и появились маленькие цветки, кучками росшие вдоль забора, Женя тяжело заболела. Вроде бы ничего существенного не было — ни температуры, ни насморка, анализы в норме, однако она с каждым днем слабела: руки и ноги налились тяжестью, даже одеяло стало казаться чугунной плитой, придавившей к кровати. Врач говорил, что надо ложиться в больницу, но Женя медлила, все чего-то ждала — ей казалось, что завтра начнется улучшение, а назавтра становилось только хуже.

Соседка, у которой они покупали иногда молоко, посоветовала Николаю сходить за старухой-ворожеей. Она жила в самом конце поселка у заболоченного пруда, знала разные секреты, травяные настойки. Раньше ее услугами пользовались многие, но потом про старуху забыли, к тому же она была препротивная, страшная на лицо и злая на язык.

— Сходи, вдруг согласится и чем-нибудь поможет. Правда, я очень давно ее не видела, может, померла уже бабка.

Николай долго колотил в дверь, хотел было уходить, когда послышались шаркающие шаги. Бабка, не открывая дверь, стала его расспрашивать. Слышала она плохо: Николай снова и снова объяснял ей — она опять переспрашивала. Он уже потерял надежду, хотел плюнуть, но, наконец, старуха сказала, что придет к вечеру.

Она пришла с полотняным мешочком в руках, села у кровати, положила руку Жене на лоб, долго держала, потом попросила водки.

— Что, растирать будете?

— Зачем растирать, вовнутрь.

— Да она не сможет.

— Дурак ты, парень! Мне надо водки, а не ей.

Она выпила полстакана, опять положила руку на лоб Жене и застыла; потом словно очнулась, допила водку, встала и пошла.

— Вы куда? Уже уходите?

— Ухожу. На кухню. Отвар варить.

Она поила Женю отваром до самого утра, через каждый час, и все время что-то бормотала и бормотала себе под нос. Николай бегал на кухню разогревать питье, а потом сидел в углу и смотрел на Женино красное, горящее лицо. И жалость, и страх, и любовь одновременно переполняли его душу. Иногда он под бормотанье старухи проваливался в сон, но тут же пересиливал себя и старался вновь сидеть прямо и смотреть на Женю. Ему казалось, что если он уснет и не будет смотреть, не будет про себя непрерывно молиться Богу о ее спасении, то одних старухиных отваров и заговоров не хватит, Женя умрет.