Почти рукописная жизнь - Евгений Гришковец

За два часа до закрытия парка французы стали закрывать аттракционы и павильоны, запуская при этом людей в парки, где продолжали работать только магазины и кафе. Дети недоумевали, многие плакали… В полшестого, мокрые, замёрзшие, голодные, исходившие всё вдоль и поперёк, но попавшие всего на четыре-пять каруселей и других развлечений, мы двинулись в сторону метро.

Дети всё равно были счастливы и уходить не хотели. Это поразительно… Поэтому им был обещан на следующий день второй поход туда же.

Следующий день был без снега, зато с ливнем. Кое-что работало из того, что было закрыто накануне. Но в целом всё то же самое и так же мокро. Однако мы запаслись едой и напитками. Были куплены герои мультфильмов и прочая бесценная ерунда (бесценная для детей, а для родителей довольно дорогая – в Диснейленде всё совсем не дёшево). Дети опять были счастливы. А у нас всё равно было хорошее настроение, потому что наблюдать счастливых детей – это радость, которую не с чем сравнить.

Оставался ещё один день и вечер в Париже, пасмурный, сухой, невероятно приятный. И хоть Париж был чудовищно замусорен и неубран после снегопадов, нам с трудом удалось просушить после снега обувь и отмыть её после жуткой грязи в метро… Всё равно свежие круассаны, особый запах парижского кофе, сказочно вкусные эклеры и пирожные в кондитерской «Ля Каретт» на Трокадеро, бокал белого вина – чтобы не забывать, что мы во Франции… – вернули нас в Париж, по которому скучаешь и которого ждёшь, намечая поездку в этот город. И вот в этом знаменитом и любимом кафе меня накрыл шум голосов – и музыка этого шума.

Я встретился с несколькими людьми, которые давно в Париже живут, с теми, кто там часто и подолгу бывает. Многие ворчат, что Париж не просто не тот – он совершенно не тот, что был ещё недавно. Что Париж из некогда приятно-пёстрого стал совсем арабско-чёрным, что Париж, особенно зимой, грязен и неуютен и что его метро омерзительно… Я и сам готов был поддержать такие разговоры, особенно после первого нашего дня в Париже…

Но я сидел в «Ля Каретт» и наблюдал, как заходят, почти забегают, в это кафе парижанки. Они забегают, беспрерывно что-то говоря. Садятся, не прекращая ни на секунду беседы, не глядя в меню, быстро заказывают привычное. Перебивая друг друга, едят то, что им принесли, кажется, вовсе не замечая вкуса. Так же быстро пьют вино, воду и кофе… И, не в силах прервать разговор, одеваются и уходят, растворяясь в великом городе. И таких парижанок много, они в каждом кафе, каждый день…

Или три парижанина небольшого роста, хорошо за сорок, с тонкими руками, ногами и обязательно с небольшим пузцом, в мягких вельветовых светло-коричневых или тёмно-зелёных брюках, мягких пиджаках или пальто, с неизменными шарфами и чуть красноватыми, оттого что пришли с холода, носами. Раньше они беспрерывно в кафе курили, но теперь это нельзя. И они покорно не курят, только изредка выходят подымить на улицу. И вот в этой троице обязательно один что-то рассказывает, а двое других слушают, один внимательно, другой – рассеянно. И такие тоже в каждом кафе, каждый день.

В этот раз в Париже удалось только пару раз поужинать и побывать на позднем завтраке в любимом кафе…

И как бы на какое-то время, а может быть, безвозвратно, этот город не терял своё прежнее, неповторимое, странное, сложное и неуловимое выражение, как бы ни изменялось его человеческое наполнение, как бы ни уходило в прошлое что-то, что ещё двадцать лет назад казалось незыблемым, как бы всё громче и плотнее ни звучала не только с окраин, но и уже повсеместно в центре пугающая нас арабская речь…

Всё равно Париж остаётся для многих из нас роскошным и радостным подарком самим себе. Так мы его и ощущаем. Так мы и чувствуем, что мы дарим себе Париж, когда покупаем билеты в этот город, когда бронируем в нём гостиницу, когда намечаем в нём какие-то дела. Париж остаётся Парижем для всего мира. Он по-прежнему очень компактен и при этом бездонен. И пока ещё рубашка, купленная в Париже, доставляет больше радости, чем такая же, но купленная в любом другом месте.

Обратно мы летели непросто. Под конец Париж нам напомнил о себе худшей своей составляющей… Вылетали по расписанию, опять же через Ригу, а стыковка между рейсами в Риге была очень короткая, каждая минута на счету. И мы радовались, что обычно плохо работающий аэропорт Шарль де Голль в этот раз сработал чётко и по расписанию. Но…

Улетели мы с опозданием. Почти на сорок минут. Один французский сотрудник аэропорта забыл принести какую-то документацию. Он пошёл за ней, конечно же, не торопясь и вальяжно, и отсутствовал ни много ни мало сорок минут. А это как раз и было время нашей стыковки. Можете себе представить, как я нервничал и злился. А этот служащий пришёл, допивая чашечку кофе из бумажного стаканчика и улыбаясь вполне вызывающе.

Мы прилетели в Ригу, когда наш самолёт должен был уже взлетать. Но нас всё-таки было пятеро, а самолёт в Калининград летает маленький, да и мы были зарегистрированы уже на этот рейс, поэтому рейс придержали. Друзья позаботились о том, чтобы нас быстро пересадили с самолёта на самолёт. Из-за этого вылет задержался на полчаса. Но мы летели домой.

Мы долетели до Калининграда и стали снижаться. А потом снова набрали высоту. И нам сообщили, что неожиданно в районе аэропорта образовался сильный туман, которого перед вылетом никто не обещал. А лететь нам всего сорок минут. Мы покружили минут тридцать пять над городом, видели знакомые огни, но туман сгустился, и мы полетели обратно в Ригу. Ну а потом такси, гостиница, три часа сна, снова в аэропорт, регистрация, досмотр, ожидание, полёт. Совершенно разбитые и усталые, уже засветло, мы прилетели домой. Те, кто нас ждал вечером в аэропорту, и те, кто знал, что мы вылетели и подлетаем, сказали, что туман налетел минут за десять до нашего прилёта. Не больше чем за десять минут, а до этого аэропорт работал в штатном режиме.

Сразу вспомнился тот француз с бумажкой и чашкой кофе. И целый рейс людей, которым пришлось ночевать по домам либо в гостинице и почти не спать. Отменённые или перенесённые дела, что-то нерешённое… Утром в самолёте было больше свободных мест, чем накануне. Кто-то не полетел.

А в Калининграде сегодня красотища: солнце, –10–12 С, ни ветерка, снег свежий и безупречно чистый, небо нежно-голубое и дым из труб какой-то мясистый, плотный, уходит в небо под углом 45°.

29 января

Вчера посмотрел фильм, который всего один раз видел тридцать пять лет назад… Это английский фильм под названием «Круг чистой воды», его показали по телевизору. Не имеет смысла говорить, по какому каналу, их тогда было два, и большой разницы между ними не было. Никаких анонсов фильма тоже не было, тогда не было анонсов, выходила телевизионная программа на неделю: узенькая полосочка в газете на последней странице, которую чаще всего аккуратно вырезали, и она лежала на телевизоре, придавленная обычно какой-нибудь фарфоровой статуэткой. Наиболее внимательные и любящие телевидение люди ручкой или карандашиком выделяли заинтересовавшие их программы и фильмы. Так планировали себе теленеделю. Подчёркиваний случалось немного. Скучнейшие были передачи, скажу я вам! Не думаю, что кого-то мог сильно привлечь фильм со странным и скучным названием «Круг чистой воды». Мы с мамой посмотрели его случайно. Но, как выяснится в течение многих лет, таких, как мы, было довольно много. Все, кто видел эту картину, а её, как я уже сказал, показывали лишь однажды, запомнили это событие.

Что это за фильм? В первую очередь фильм очень английский. Хотя тогда я этого понимать не мог. Это скромная история одинокого человека, который приобрёл в зоомагазине выдру, уехал с ней в маленькую шотландскую деревню и как-то с ней жил. В конце фильма выдра нелепо и трагически погибает: её убивает крестьянин.

Я смотрел вчера этот фильм без перевода, по-английски. Но самым удивительным образом вспоминал, как это было переведено на русский язык. Я помнил, как звучал по-русски этот фильм тридцать пять лет назад. Запомнились даже какие-то удачные шутки, которые получились именно у наших переводчиков. Запомнились герои… Очень запомнился весь фильм, хоть тогда я его смотрел в чёрно-белом изображении по уже тогда не новому телевизору «Рекорд».

Мало того, вспомнилась сама ситуация и обстановка, в которой мы смотрели с мамой кино. Папа был в очередной командировке. Мы с мамой чем-то занимались, телевизор просто привычно работал, и мне помнится, что саму картину предваряло вступительное слово, причём, кажется, не киноведа, а зоолога или, возможно, ведущего программы «В мире животных» того времени. Этого я точно не помню. Благо переключать телевизор было некуда. И как-то сам собой, может быть, музыкой, может быть, видами Лондона в начале фильма – а вид Лондона на экране телевизора был тогда в диковинку… Но фильм привлёк наше внимание, и мы стали смотреть. Кажется, была весна, не поздний вечер.