Обрученные с Югом - Пэт Конрой

— Итак, все кончено, — произносит Молли со сложным, смешанным чувством. — Все действительно кончено.

— Осталась одна небольшая проблема, — поднимая руки, мягким голосом замечает Айк. — Это отец Тревора и Шебы. В полиции считают, что он покинул Сан-Франциско.

— Слава богу, — радуется Фрейзер.

— Это с какой стороны посмотреть, — возражает Бетти. — В полиции считают, что мистер По отправился в Чарлстон. Мы с Айком тоже так думаем. Отец поджидает Тревора и Шебу там, потому что понимает: они вернутся в дом к матери.

— Они могут поселиться у меня, — предлагаю я. — У меня огромный дом, множество комнат. Я куплю добермана, королевскую кобру, огнемет и найму девятерых ниндзя для охраны.

— Мои люди уже патрулируют возле дома миссис По, — сообщает Айк. — Когда вернемся, продумаем план действий. А сейчас пойдемте спать. Завтра будет тяжелый день.

— Кроме того, сегодня мы поместили Маклина в центр реабилитации для наркоманов, — продолжает Бетти. — Айк пообещал взять его на работу в Чарлстоне, если он вылечится. Я созвонилась с тетушкой Маклина, которая живет неподалеку от моста через реку Купер. Когда он приедет в Чарлстон, то сможет остановиться у нее.

— А могу я поинтересоваться, где мой муж? — тихо спрашивает Фрейзер. — Надеюсь, этот вопрос не сильно испортит праздник?

Шеба встает со стула, подходит к Фрейзер и, сев рядом с ней, обнимает ее.

— Он отказался оставить Тревора. Когда я сегодня уходила из клиники, Найлз устроился на матрасе на полу возле его кровати. Они спали и даже во сне не разнимали рук. Это самая чудная картинка, которую можно представить: оба крепко спят, держась за руки.

— Да, таков мой добрый мальчик, — кивает Фрейзер.

— Я сегодня позвонила Анне Коул и договорилась об отправке вещей Тревора, — продолжает Шеба. — Она была очень мила. Сказала, что никогда не встречала такой крепкой дружбы. Спросила, как нам удалось так подружиться.

Допив свой бокал, я поднимаю взгляд и сильно смущаюсь: все пятеро моих друзей смотрят на меня. Все они, элегантные и блистательные, в Красном зале отеля «Клифт» указывают на меня пальцем. Я отчаянно трясу головой в знак протеста, но они по-прежнему указывают на меня. Я ничего не могу поделать, и мои мысли, подхваченные воздушными потоками над Сан-Франциско, уносятся в прошлое, на двадцать лет назад, в то душное и счастливое лето, когда праздновался памятный нам всем День Блума.

Часть IV

Глава 18

«Мятежники»

Первый день учебного года всегда воспринимался мной как маленькая смерть, как падение в темный бессловесный ужас. Будучи обыкновенным ребенком, я боялся предстать перед беспощадными, оценивающими взглядами сверстников, которым никогда не встречалось такое неправильное, асимметричное лицо, как у меня. Очки в черной роговой оправе придавали мне сходство с еще не открытым видом амфибий, хотя и служили маской, которая давала иллюзию защищенности — за ней я мог спрятаться. Теперь же, став учеником выпускного класса, я считал «Пенинсулу» вторым домом. Друзей из-за природной застенчивости я сумел приобрести очень мало, зато умудрился приобрести репутацию торговца наркотиками. Тем не менее в школе я чувствовал себя вполне уверенно и полагал, что знаю все ловушки, подводные камни и скрытые пружины и смогу уберечься от любых неприятностей.

Как же я ошибался!

В первый учебный день по дороге в школу мать дала мне крайне неприятное поручение: наведаться в подворотню — заповедную территорию, где собирались хулиганы, оболтусы и двоечники обоих полов, — там, вне учительского надзора, они чувствовали себя вольготно. Для парня вроде меня это было все равно что войти в клетку со львами. Царь и бог среди этих людоедов был Уилсон Ледбеттер, на которого они молились. Я всему роду Ледбеттер дал прозвище Уорми,[103] за что бывал регулярно бит Уилсоном — Уорми. В эпоху сегрегации каждая школа для белых выводила свою особую породу Ледбеттера — Уорми, в «Пенинсуле» это был tyrannosaurus rex,[104] классическая южная разновидность реднека. Уилсон бил меня часто и с явным удовольствием. В прошлом году он сломал мне нос. Моя мать задала Уорми нехилую трепку, а его родителям пригрозила, что выгонит их сына из школы, если он еще хотя бы раз косо посмотрит в сторону кого-нибудь из учеников. Помимо всего прочего, Уорми был расистом, лютым ненавистником людей с черной кожей.

В тот день Уорми, как всегда, собрал вокруг себя общество тупоголовых кретинов. Но не это насторожило меня, когда я завернул за угол. Все чернокожие новички в первый день занятий тоже собрались в подворотне, в дальнем ее конце — событие невиданное и даже историческое. Мускул к мускулу, плечо к плечу, они являли собой силу, вполне сопоставимую с бандой Уорми. Обе стороны мерили друг друга враждебными взглядами. К моему появлению атмосфера уже была накалена. Я чувствовал себя как французский крестьянин перед штурмом Бастилии. Я чуть не поддался панике, но тут среди чернокожих новичков заметил Айка. Я перехватил его взгляд, поднял руку в приветственном жесте, Айк в ответ кивнул. Затем я повернулся к парню, который стал кошмаром моих старших классов.

— Привет, Уорми, — сказал я с деланым добродушием. — Черт возьми, я скучал по тебе летом. Общение с тобой много значит для меня, дружище.

— Мы с тобой, жопа, никогда не были друзьями и никогда не будем. Слышь, ты, жопа? И не смей называть меня Уорми.

— Все так тебя зовут. Только, в отличие от меня, за глаза. Почему ты не записался в футбольную команду?

— Потому что не собираюсь тренироваться под началом у ниггера.

— Да, что-то в этом роде ты сказал мне по телефону. Но ты нужен команде, Уорми. В прошлом году ты играл защитником на первенство региона. В этом году мог бы играть на первенство штата.

— Ты вообще понимаешь простой английский язык, Жаба? Я не имею дела с ниггерами.

— Сегодня последний шанс. Тренер Джефферсон возьмет тебя в команду, если ты подойдешь к нему.

— Скажи ему, пусть лучше пососет мой белый болт!

Толпа за спиной Уорми заржала, и он самодовольно улыбнулся.

— Я понял, почему ты не годишься для футбола, Уорми.

— Я весь внимание, Жаба.

— На словах ты крутой, а на деле — жидковат, как куриный помет.

Я не сомневался, что жить мне остается несколько секунд. Я ждал нападения, но, к моему большому удивлению, Уорми не вцепился мне в глотку. Он сменил тактику. Посмотрел мимо меня на неподвижное море спокойных черных лиц, на Айка Джефферсона, который стоял впереди своих товарищей.

— Чем это тут воняет? — крикнул Уорми. — Вы не чуете, ребята?

— Чуем, чуем, — с готовностью отозвались ребята.

— Уж не ниггерами ли тут воняет, братцы?

— Ниггерами, ниггерами! — дружно откликнулись братцы.

Я повернулся и увидел Айка с мрачным лицом, он был готов повести, считай, половину футбольной команды в бой на улюлюкающую банду.

— Я сам справлюсь, — крикнул я, чтобы все черные ребята услышали. Айк с некоторым сомнением посмотрел на меня, тогда я обратился к остальным: — Соученики! Друзья! Меня зовут Жаба, я хороший белый парень. Стойте спокойно. Полюбуйтесь, как я отшлепаю Уорми по заднице.

Я сказал это, чтобы снять напряжение, но прелюдия несколько затянулась, и Айк произнес с неподвижным лицом:

— Хочешь делать — делай быстрей! Мы не собираемся их долго терпеть.

— Нет проблем, Айк, — ответил я.

Тут ситуация осложнилась тем, что в подворотню вошла еще одна группа новичков. Они маршировали, но сбивчиво, не попадая в ногу, как неопытные новобранцы. Мистер Лафайет вышагивал во главе своих подопечных из приюта. Обряженные в кричащие оранжевые комбинезоны с безобразной эмблемой приюта Святого Иуды, они походили на двенадцать тыкв, которые доставили на рынок, чтобы продать в канун Хеллоуина. Уорми и его шайка встретили этих новичков гиканьем и свистом, веселясь от души.

Я подбежал к мистеру Лафайету, взволнованный и раздосадованный новым обстоятельством, осложнявшим и без того очень непростые первые минуты моего пребывания в выпускном классе.

— Вольно! — скомандовал Лафайет своему взводу, но выйти из строя не разрешил.

— Ведь моя мать сказала сестре Полигарпии, чтобы она не заставляла ребят носить эту жуткую форму, — произнес я и заметил Старлу в темных очках, подаренных ей Шебой на моей вечеринке четвертого июля. Старла улыбнулась мне.

— Я человек маленький, Лео. Поликарп — мой начальник. Что она прикажет, то я и выполняю, — ответил мистер Лафайет.

— Привет, сиротки! — заорал Уорми. — Шикарный у вас прикид! Смотрите-ка, у них в приюте тоже завелись черножопые!

Терпение мое лопнуло, и я, повернувшись к нему, принял позу, которая, хотелось верить, выглядела угрожающе. Уорми, в свою очередь, занял позицию, чтобы сподручней было расплющить меня о кирпичную стену школы. И тут мы все, ученики «Пенинсулы», и белые, и чернокожие, испытали сильнейшее за всю свою молодую жизнь потрясение: белый мальчишка, изящный и хрупкий, как эльф, налетел на Уорми, словно волнистый попугайчик. Слегка замахнувшись, он отвесил изумленному Уорми Ледбеттеру звонкую оплеуху, так что эхо отразилось от стен подворотни. Как громом пораженный, я замер, ожидая: убьет Уорми беднягу Тревора на месте или проглотит, как леденец.