На доблесть и на славу - Владимир Павлович Бутенко

– Потому что так доложил ему Доманов. А в действительности начштаба этого не сделал.

– Допустим. Почему же атаман, будучи полковником, лихачил, не соблюдал осторожности? Вместо того чтобы находиться в авангарде колонны, следовал за головным дозором.

– Вы правы. Однако трагедии бы не случилось, если б начштаба не забыл… преступно не забыл подготовить сигнальщика! Не были брошены ракеты, и полицейская застава открыла огонь. Погиб головной дозор. И атаман! Адъютант Богачев также вел себя странно. Ракетницу он передал рассыльному, зная, что на лесной дороге стычки не только с партизанами, но и с полицейскими. У казаков, увы, до сих пор нет единой формы.

– Подъесаул и его жена арестованы. Доманов склонен разделить версию контрразведки, что в Сергея Васильевича выстрелил адъютант, находясь от него слева. По свежим следам я поручил полковнику Головко опросить свидетелей. Вы также все видели своими глазами! Абсолютно объективно установлено, что сразила Походного атамана шальная пуля, выпущенная из засады полицейских.

– Свои соображения я письменно изложил и передал Заболотному. Аналогичный рапорт отправил Химпелю. И продолжаю настаивать, что погиб атаман из-за преступной халатности Доманова. А, может, и по тайному сговору!

– Вы забываетесь, есаул! – Науменко зарумянел, напряг голос. – Знайте, что Петр Николаевич Краснов согласился со мной и назначил новым Походным атаманом полковника Доманова! Да! Не удивляйтесь. Тимофей Иванович понижен в офицерском звании.

Павел Тихонович дернул головой, точно от пощечины. Прошла минута, прежде чем он, ошеломленный новостью, смог говорить.

– Походного атамана, согласно вековым традициям, выбирают. Павлов был избран… Впрочем, я не имею права обсуждать приказы. Разрешите идти?

– Да. Вы свободны. И не пристало вам, опытному человеку, впадать в крайности. Жизнь нас всех рассудит!

– Пока это делает смерть… Честь имею! – пристально глянул Павел Тихонович на хитрое сплетенье морщинок вокруг рта, уловил настороженно-затаенный взгляд атамана, без сомнения, исполняющего чью-то волю.

Павел Тихонович остановился в захолустном переулке. Обожженно ныла душа. Вдали, на холме, маячили руины старинного замка. С едкой горечью подумал: все планы, желания, надежды обратились в руины. Жизнь утратила смысл. Подчиняться Доманову? Этому оборотню и негодяю? Поступиться честью? Рука легла на кобуру, коснулась рукояти парабеллума. Мысли, становясь разгоряченными, озлобленно бессвязными, – пьянили! В нем все мучительней полыхала необъяснимая до слез обида, гнев, копилось отчаяние безысходности. Не стало атамана Павлова, казачьего вождя. Теперь подлец командует всеми казачьими силами… Ему, Шаганову, рядом места нет…

Павел Тихонович достал пистолет, снял с предохранителя.

– Дядя!

Он испуганно обернулся и увидел возле ног белоголового мальчонку, его протянутую чумазую руку. Нос карапуза шелушился, щеки загорело коричневели. Попрошайке было, пожалуй, лет шесть-семь. Но глядел он исподлобья своими, как лен, голубыми глазятами по-взрослому.

Павел Тихонович с досадой вложил пистолет в кобуру, поискал мелочь в карманах. Ничего не нашлось. В портмоне были одни крупные купюры. Пока возился, Павел Тихонович несколько раз взглядывал на маленького белоруса. Он был ужасающе худ, не мыт, наверняка голоден. На вопрос, где родители, только пожал остренькими плечами. В довершение всего, оказался тезкой – Павлушкой.

По дороге на базар мальчуган рассказал, как они с сестрой Леськой пошли в лес по грибы, заплутали, а когда вернулись, то увидели лишь догорающие хаты и побитых людей. Вдвоем убежали к тетке, в город, где и живут сейчас.

Павел Тихонович впервые в жизни покупал подарки ребенку. Сначала приобрел у спекулянта сандалики на пряжке и летнюю панаму. Затем, расщедрившись, тут же выбрал матроску и штанишки. Приодев и переобув Павлушку, повел к продуктовому ряду. С голоду тот, не отрываясь, выглушил глечик молока. Один за другим слопал семь пончиков! И, насытившись, все же не отказался от большого пряника-лошадки. На прощанье получил кулек с колотым сахаром и карманный ножичек. И невдомек было постреленку, с негаснущей от радости улыбкой, что большим обязан ему, случайно или по воле свыше оказавшемуся рядом, этот похожий на сказочного героя, русский дяденька в немецкой форме.

На следующее утро есаул Шаганов был тяжело ранен в стычке с партизанами. По этапам эвакуации его доставили в госпиталь, в Краков.

11

Каруселили дни и ночи. Все дольше и жарче засматривалось солнце на донскую летнюю степь. Косяками надвигались на хуторян неизбывные дела-заботушки, – то в полях, то на подворьях, то в обветшалых куренях. В будничной коловерти о себе вспоминали мало. Бессходно горбили на колхозных угодьях. В том и состояла земледельческая казачья участь, спокон веку неизменная. С далеких петровских времен принагнули вольнолюбца-казака к земле, заставили хлебопашествовать. Научился он кохать ее и нянчить мозолистыми руками, семь потов проливать в тяжкой работе, чтобы отдарила в страду литым благословенным колосом. Зачерпнешь зерна в ладонь, – оно теплое, шорохливое, живое…

Деревянная веялка-сортировка, с металлическим кожухом, кряжисто сидит на лапах-брусах. Две хуторянки, Люська Ребедаева и Варенька Лущилина, в четыре руки вращают железный вал с крыльчаткой, – одновременно крутятся шестеренки, тряся решета, верхнее плетеное и нижнее пробивное. Еще две казачки, Лидия и Дуся Кривянова ведрами набирают сорное полевое зерно и засыпают в большой ковш. Оно стекает вниз, вихрь крыльчатки сдувает полову и сор, относит вбок. Уже очищенная пшеничка по скатной доске ссыпается на землю. Отгребальщица, Зоя Еланская, жена парторга, частит фанерной лопатой, перебрасывает текучие волны в бурт. Через час, сморенные однообразной работой, бабы меняются.

Норму ночной вырабатки звену сортировщиц установили аховскую – двадцать центнеров! Бригадир Акользин и завтоком Абрам Абрамович Штельман, присланный на подмогу колхозникам из райпо, рыскали по всему току, следили, как веется зерно, угрожали лишить трудодней, если не дотянут до нормы. Однако уже на третьем часу ночной каторги сортировщицы утрачивали начальный запал, боролись с усталостью…

Лидия не обращает внимания, что покачивается под ногами твердь. Раз за разом черпает ведрами сорнину, поочередно поднимает к самому ковшу, опрокидывает, в темноте определяя по всплеску, что не просыпала мимо. Тугая пшеничная волна хлещет на решете, ветерок крыльчатки пылит мякиной, зерновой крошкой, озадками. От них точит слезу. Рокот лопастей и шестеренок глушат звуки окрест. Кажется, время, рассыпавшись на секунды, тоже сеется сквозь решета, – невыразимо медленно и бесконечно…

В полночь, по обыкновению, сделали передышку. Свалились, как подкошенные, на брезент. Только у Вареньки хватило сил отойти в сторону, к ожидающему ухажеру. Бухгалтер-очкарик из эвакуированных уже полчаса белел своей рубашкой. Его появление каждый раз встречали насмешкой, обращенной к девушке: «Опять твое привидение приперлось!» По всему, и Варюхе подслеповатый мужчина, скрывающий лысину зачесами с висков, совсем не нравился. Но она повиновалась просьбе правленца «поговорить минуточку». Лидия с раздражением наблюдала за оборотистым бухгалтером, стелящимся перед красивой и покладистой девчонкой, всячески