На доблесть и на славу - Владимир Павлович Бутенко

Белоруска выпрямила спину, обратила свое потное покрасневшее лицо, усыпанное веснушками.

– Робить можно, – ответила сквозь зубы и так остро, враждебно посмотрела на казака, что он посмурнел. Видно, имела на то причину. Наверняка кто-то из родных партизанил.

Тихон Маркяныч присмотрел в конце двора, под кустами цветущей калины, лавку. Подле нее пестрели фантики. По вечерам, в укромном уголке, похоже, ютились пары. Старик долго смотрел на белые шапочки соцветий. Вспомнил супружницу Настю, как парубковал, охапками ломал сирень и приносил ей… Слезы замутили взгляд. И вдруг за спиной, в гущине калинника, щелкнул соловей. Подал голос и умолк. Тихон Маркяныч разочарованно вздохнул. Он смолоду не пропускал соловьиной поры! Знал, где певуны гнездятся, и поручал сыновьям их охрану. Особенно волновал один, заречный. Распевался он в первые потемки. А ближе к полуночи начинал с простого коленца, выщелкивания на два тона. Исподволь переходил на россыпь, чокал ярче и отрывистей, до предела накалял голосок! И внезапно замирал, перебивал на другой манер, нежно высвистывал, катал в горлышке серебряные горошины…

Из двухэтажного здания освобожденно высыпали атаманы. Поднялся галдеж. И Тихон Маркяныч, опасаясь, что без него уедет в Козьмичи местный атаман, недолюбливающий старика, зачикилял на улицу, запруженную повозками и лошадьми. Он приблизился к воротам одновременно с автомобилем, из которого вылез полковник и статный есаул. При мысли, что он скидается на Павла, заныло сердце. Этот офицер как назло втиснулся в толпу. Тихон Маркяныч двинулся за ним, сталкиваясь, ушибаясь, глядя вперед.

Его Павел стоял в кругу офицеров, рядом с полковниками Семеном Красновым и Кравченко. От волнения у Тихона Маркяныча поплыло в глазах. Он неотрывно смотрел на сына, пробирался к нему, пока не натолкнулся на крепкого хлопца, стоящего в оцеплении. Старик подался в сторону, обходя, но конвойный ухватил его за ворот мундира.

– Ку-да-а? Тебя, дед, не звали!

– Сын там… Мой сын! – возмущенно выкрикнул он, ворочая плечами.

– Не бреши! Должно, к полковнику с просьбой?

Тихон Маркяныч заблажил как утопающий:

– Па-аня! Па-аня-я! Сынок!

На площадке крыльца, где стояло командование, старика не услышали. Он снова стал кричать, биться в могутной руке охранника, привлекая внимание. Наконец, подошел усатый подхорунжий, выяснил, в чем дело. Павел Тихонович, как только доложили, глянул сверху и тотчас узнал отца. Перед есаулом, сбежавшим с крыльца, атаманы уважительно расступались, гадая, почему он радостно улыбается. Охранник пропустил старого казака. А у того, очевидно, все силенки ушли на борьбу. Он шагнул навстречу, налег на посошок, предательски хрустнувший под тяжестью, и упал на колено. Сын с ходу подхватил его, обнял, как ребенка…

10

За ночь песок отсырел, нахолонул, и на лесном малоезжем проселке четко печатались следы колес, шин, шипастых подков. Сосны-вековуши, стиснувшие дорогу, источали упоительный дух смолы. Их верхушки врезались в небесную высь, а нижние ветви, будто под крыльями, удерживали сумрачные пряди тумана. На просеках, пронизанный утренними лучами, он клубился, прятался за стволы, уползал в дебри, откуда пахло болотиной. А над светлой дорогой – встречь казачьей походной колонне – веяло хвойным настоем, грибной сыростью и медвянью сенокосных трав.

Атаман Павлов, не щадя своей рослой рыжей кобылы, уносился вперед, мчал вдоль сосняков. Охранники, напомнив, что партизаны минируют дорогу, покорно и молча сопровождали его. В эту поездку Павел Тихонович вызвался, надеясь поговорить с атаманом наедине. В Новогрудке его окружали и немцы, и штабники, и бесконечные посетители. Полки, рассредоточенные по округе, уже бились с партизанами. Почему-то в последние дни, в середине июня, диверсии «лесных братьев» участились. Походный атаман, получив известие о прибытии казачьего эшелона на станцию Лесная, отправился с конной сотней навстречу. В маршрут, намеченный Домановым, Сергей Васильевич внес коррективы, решив посетить попутные казачьи деревни.

Первый привал сделали утром в селе, отписанном кубанцам. Длинноусый сотник, с шельмоватыми глазками, в линялой черкеске, замерший впереди отряда самооборонцев, оказался атаманом станицы. Строевым шагом он подошел к Походному атаману и представился.

– Как размещены? Чем занимаетесь? – козырнув, стал расспрашивать Павлов, невеселый и чем-то озадаченный. – Перепись провели?

Сотник напрягал голос, оговаривался, чрезмерно волнуясь.

– С расселением, господин Походный атаман, трудновато. Люди подъезжают. Собираются из разных мест. У меня большинство – из станицы Уманской. А строевиков – нерясно! Вынуждены мы, это самое… Добровольным порядком привлекать на службу женский пол. На заставах они дежурят исключительно с мужьями. Ничего такого там не позволяю…

К пятистенной избе в центре села, отведенной для Управы, на встречу с Походным атаманом пришли не только казаки, но и бабы. Офицеры группы сопровождения: Силкин, Лукьянченко, адъютант Богачев, Шаганов, – оживленно восприняли «новшество» Харченко, заулыбались.

– Ну, и сколько ж из них уже забрюхатело? – пискливо пропел Доманов. – Ты, милейший, понимаешь, что творишь?

– Так точно, господин еса… войсковой старшина! – с заминкой отозвался станичный атаман, заметив, что начштаба повышен в звании. – Пробовал стариков. Неможно! Либо просыпают, либо по малой нужде бедствуют. В дозоре наблюдать надо, а не ширинку лапать… А по стрельбе бабы не хуже иных казаков, господин Походный атаман! Все проходили в школах военное дело, имеют значки «Ворошиловский стрелок». Извиняйте за такое слово…

– Часто нападают на вас? – задал вопрос неулыбчивый Павлов.

– Так точно! Кажин день либо уже по-темному. Имею потери. Двое убито. Одного ранили, а еще одного подростка партизаны в полон взяли. Извиняюсь! Ранитых тоже двое.

В разговор с местным атаманом вступил Лукьянченко, Окружной кубанский атаман. Выяснилось, что и с провиантом в селе неладно, что нет фельдшера. Белорусы варят самогонку и спаивают казаков. На этой почве у кубанцев стычки с полицейскими. Не лучше обстояли дела с вооружением отряда самообороны. Павлов слушал, похлопывая стэком по сапогу, устало горбясь. После слов станичного атамана, что воевать нечем, он громко обратился:

– Тимофей Иванович! Штаб контролирует отряды самообороны?

– Конечно, конечно! Это атаман такой! Кто хотел, – подал заявки и вооружился.

– Виноват, господин Походный атаман! За карабинами и личным оружием, пистолетом, я в Новогрудок ездил четыре дня. Только на очередь поставили. Я в штаб обращался. Господин Доманов выгнал, – смутился сотник, отводя глаза.

– Свои дела решай сам! – разгневался начштаба. – Не гоже попрошайкой быть! Нет оружия – у партизан забери.

Павлов пообещал помочь. Сотня, окончив у реки водопой, садилась на коней. Подвели отдохнувших лошадей к офицерам. Колонна выравнивалась. Вдоль нее метнулся вперед головной дозор. Павлов поправил кобуру на широком ремне, оглянулся.

– Что еще?

– Общая напасть! Денно и нощно всей станицей мучаемся. Комар заел! Стаи с болот налетают. Хуже бонбардировщиков! Все в волдырях, как обваренные. Особливо детишки. Спасу нет! Скот бесится, с насторбученными хвостами сигает. Нет ли отравы какой?