Роковая награда - Игорь Пресняков

– А мы что же, поедем без попутчиков? – удивился Андрей.

– Само собой, вдвоем, – ухмыльнулся Черногоров. – Прокатитесь барами – бронь ОГПУ! – Он подмигнул Андрею, вышел из купе и крикнул. – Иван! Неси-ка мамины гостинцы.

В купе вошел Михалыч с дорожной корзиной в руках.

– О, боже! – Полина подняла глаза в потолок.

– Здесь пирожки, курица, варенье и сельтерская вода, – не глядя на дочь, объяснял Андрею Кирилл Петрович. – Запасов хватит… Однако ж пора и прощаться, – он поцеловал Полину в щеку.

– Да ну вас! – отдавая легкий поцелуй, поморщилась она. – Таскаетесь с корзинами, прямо как мещане.

– Ладно-ладно, не капризничай, – погладил ее по голове Кирилл Петрович и подошел к Рябинину. – Счастливого пути.

Черногоров пожал ему руку и шепнул на ухо:

– Дочку-то береги, а не то, ведь знаешь, шкуру спущу, – он рассмеялся.

– Не сомневаюсь, – кивнул Андрей и проводил Кирилла Петровича до тамбура.

Пульмановский вагон мягко нес их мимо бескрайних лесов и полей. Они болтали о пустом и по-детски радовались путешествию. Получивший наказ Черногорова, проводник от души напоил их чаем и даже вызвался сервировать стол к ужину.

Андрей вышел покурить и, глядя на красоты, предался воспоминаниям.

Потребовалось долгих шесть лет, чтобы пройти всю страну вдоль и поперек и все-таки вернуться домой. Как он мечтал об этом! Рвался сквозь свист пуль и разрывы снарядов, сквозь вой сибирской пурги и палящий зной. Летел на невидимых крыльях, мечтая войти победителем в родной город…

«А, несмотря ни на что, я все же победил. Возвращаюсь я, конечно, не на белом коне и под боевой хоругвью, однако в здравии, при определенном положении и с любимой девушкой… Только бы живы были они , мои родимые…»

Первый раз он написал отцу и матери в мае двадцатого. Послал письмо без обратного адреса и объяснений, просто написал, что жив. Он верил, что с родителями ничего не случилось, не мог думать о худшем. «В конце концов, папа никогда не был врагом пролетариата», – старался он успокоить себя.

Владимир Константинович Нелюбин всю жизнь отдал государевой службе. Младший отпрыск захудалого дворянского рода с юности не мог рассчитывать на чью-либо поддержку. Поместье было давным-давно заложено, а отец шестнадцатилетнего гимназиста, бравый генерал-майор, погиб в первые дни штурма Плевны.

Володя не роптал на судьбу и упорно пробивался по жизни. Он увлекся финансами и, закончив с отличием Петербургский университет, получил место в Казначействе.

Женился Нелюбин поздно, после тридцати, когда его карьера уже во многом была сделана. Взял он молоденькую красавицу Елену, дочь морского офицера Биберова, невесту без богатого приданого, но горячо любимую. В 1895 году родила милая Аленушка Нелюбину сына. Его назвали в честь деда по матери – Михаилом. Только по имени сына величали редко, а звали ласково Топтыжкой. «Совсем уж скоро вырастет наш Топтыжка большой-пребольшой, во-от какой! – говаривал отец, поднимая Мишу под потолок. – Станет Топтыжка взрослым и пойдет ножками по земле, далеко-далеко, до самого синего моря…»

«Дошел я, папа, до моря-океана, – грустно улыбнулся Андрей. – Знал бы ты, родной, сколько прошли ноженьки твоего Топтыжки и что видели его глазки!.. Тебе сейчас шестьдесят три, и маме уже пятьдесят… Мне бы дойти до вас, милые, прижать к груди, выпить чаю с вишневым вареньем и тихо умереть… Впрочем, теперь помирать нельзя! У меня еще есть Полина, мой второй Добрый Ангел».

Он вспомнил далекий зимний вечер лет двадцать пять назад. Мама прочитала ему сказочную повесть о Добром Ангеле и уже отправилась спать, когда к ней под одеяло скользнул Миша. «Мамочка, – зашептал ей на ухо сын, – я понял сказку: ты и есть мой Добрый Ангел!..»

Андрей сунул руку в карман и достал бумажник. Там, в потайном отделении, хранилась неотправленная им открытка. Он обнаружил ее в своих вещах по приезде с германского фронта и оставил на память. Всю гражданскую она была с ним:

Любимые мои, Добрый Ангел-мамочка и папа! Спешу поздравить вас со светлым праздником Воскресения Христова. Мысленно целую вас троекратно и радуюсь вместе с вами. Счастья Вам, милые родители, света благодати Господней и здоровья. Топтыжка. P.S. Сообщаю, что я цел и невредим. А предыдущим месяцем избран в солдатский комитет. Жорка получил ранение, однако, слава Богу, легкое. Он уже идет на поправку, так что близким его не говорите. С поклоном, сын ваш, штабс-капитан 4-го Ударного батальона, М.Нелюбин. 26 марта 1917 г.

Глава XXXVII

Ранним утром 1 июня 1924 года в Ленинграде по набережной Мойки неторопливо шел человек. Внимательно, словно турист, он вглядывался в здания, стараясь оставить в памяти особо примечательное. Только вчера он приехал в родной город, в котором не был долгих шесть лет…

Тогда, весной восемнадцатого, Петроград выглядел каким-то затаившимся, будто с тревогою ждал новых бед. Апрельское солнце и задорная капель не оживляли испуганных улиц, горожане торопливо перебегали от дома к дому, от лавки к лавке. Без боязни, нарочито вызывающе вышагивали лишь матросские патрули да деловито сигналили переполненные солдатами грузовики. В немногих принимавших публику трактирах и ресторанах давал «откатную» старый мир. Разношерстные гуляки справляли горькую тризну – одни из них должны были завтра отправиться воевать, другие – в особняк на Гороховую [117], а третьих ждала волнующая неизвестность.

…Теперь город стал иным. Чисто убранные улицы заполняла бесшабашная толпа, типично советская, так не похожая на старорежимный питерский народ. Поражало количество автомобилей и разнообразие их марок. Воскресли старые магазины, появилось и много новых.

Вчера Ленинград встретил его мокрыми от дождя мостовыми, свежим ветром и усеянным клочьями облаков небом. У вокзала человек взял извозчика и попросил сделать прогулку по городу. Возница кивнул и задорно щелкнул кнутом – надо же показать приезжим ленинградский шик.

Человек был не один, его сопровождала девушка. Она только молча улыбалась, покуда ее спутник предавался наблюдениям. Гость поглядывал на знакомые места и ловил себя на мысли, что невольно смотрит на окружающее чужими глазами, глазами красного командира Рябинина. Он сделал нечеловеческое усилие и постарался хоть на миг стать самим собой. Не получалось. Пролетка выехала на бесконечный Невский. «А вот регулярности нашего города не может изменить ничто! – думал Андрей. – Как был он задуман Петром столицей Империи, градом стройным и чиновным, так им и остается. Его линейная парадность, внешнее безразличие, вычурность и аляповатость мило переплетаются с редкой красотой и небывалым величием… В странные времена мы все же живем! За каких-то восемь лет сменились две эпохи – ушел помпезный, мундирный Петербург, паранойно-митинговый шинельный Петроград, и вот, пожалуйте, советский нэпманский… Ленинград! Даже звучит абсурдно. Только поглядеть: нэпман в жилетке и модных ботинках милуется с барышней у Аничкова моста, и тут же – красный комиссар в застиранной гимнастерке, милиционер со свистком и неизменные питерские цветочницы. А ведь в восемнадцатом их гоняли штыками!.. Вот и матросики. Эти ничем не изменились, разве что лица не столь свирепые, да и потише стали».

Андрей приказал свернуть к Исаакию.

Собор, как и памятник Николаю I, оказался на месте, и если Исаакий поблескивал мокрым от недавнего дождя куполом, то каменный «жандарм Европы», изрядно обгаженный пернатыми, смотрелся жалко. «Очевидно, большевики этого и хотят, – предположил Андрей. – Власти упиваются победой над былой эпохой и со свойственным им хамством глумятся».

Он вспомнил памятник Александру III, встретивший их с Полиной на площади у Николаевского вокзала. Под монументальной фигурой «Всероссийского дворника на муромском тяжеловозе» Рябинин прочел свежую надпись:

Мой сын и мой отец при жизни казнены.А я пожал удел посмертного бесславья:Торчу здесь пугалом чугунным для страны,Навеки сбросившей ярмо самодержавья.

Полина пояснила, что автор стихов – Демьян Бедный. «Виракова его любит», – вспомнил Андрей. – «Бронзовый Александр действительно несуразен, однако так измываться неприлично».

…А сегодня он шагал по родной улице… В 1900 году на Рождество шел по этой самой улице маленький мальчик Миша Нелюбин. Они с мамой возвращались из церкви. Над Петербургом висела светлая снежная тишина, нарушаемая лишь колокольным перезвоном. Миша смотрел в небо, где кружили черные птицы.

– Мамочка, грачи! Скоро весна, – радостно крикнул мальчик.

– Нет, Топтыжка, это вороны, – улыбнулась мать. – До весны еще далеко.

– Мама, а я смотрю вверх, и деревья кружатся! – смеялся маленький Миша…

Андрей помнил то ощущение благостного счастья – хруст снега, деревья, малиновый перезвон колоколов, мама. Тихое, милое, незабываемое детство…