Роковая награда - Игорь Пресняков

Он был причесан и побрит, облачен в запомнившуюся публике со дня премьеры белую тройку. Глаза Наума, как и положено при подобных церемониях, были закрыты, а лицо выражало покой и умиротворение. В ногах «покойного» находилась подушечка красного бархата, на которой, как итог жизни Меллера, лежала жестяная коробка из-под кинопленки с наклеенным ярлычком «Вандея». Коробка была пуста, куски же кинопленки, похожие на замороженных ужей, извивались по телу Наума. Были ли это обрывки последней картины «усопшего», оставалось загадкой.

У гроба двумя рядами стояли сподвижники Меллера. Лица их были скорбны и безутешны.

Такое помпезное и трагическое зрелище и застали вечером субботы друзья Наума. Служка из «фабзайцев» деликатно провожал очередного приглашенного к телу и после минуты молчания отводил гостя в сторону.

Андрей и Полина прибыли, когда в амбаре уже толпилось не меньше тридцати человек. Юный «жрец тела» попросил их пройти ко гробу. Андрей хмурился и перебирал в голове варианты ответа на мучивший его вопрос: «Что, черт возьми, происходит?» Полина еле сдерживала смех, но крепилась, изображая безутешное горе. Андрей посмотрел на «покойника» и с облегчением понял, что все происходящее – фарс: Меллер поглядывал на него из-под полуприкрытых век и даже чуточку улыбался.

Постояв у гроба, они отошли к скорбящим. Гости приветствовали их молчаливыми кивками. В глазах представителей богемы Андрей заметил неподдельное горе.

Вскоре последние приглашенные отстояли у гроба, и из глубины амбара раздался низкий звук трубы. Публика насторожилась. Появился Вихров в белых просторных одеждах, с рогом в руке. Он продудел еще раз и встал возле изголовья «покойного». Мальчик из «почетного караула» начал читать стихи Меллера:

– Летит тачанка, поднимая ветер.Тот ветер нам милее тишины,Он ближе нам всего на свете,Роднее дома, матери, весны. 

Он разметал теснящие оковы,Он свет открыл нам яркий и святой.Повел он нас дорогою свободы,С которой не свернуть нам ввек с тобой!

Андрей понял, что декламировалось самое раннее из написанного Наумом – еще в годы гражданской. Чтец-жрец закончил, и эстафету приняла дебелая девица:

– Средь высоких хлебов я иду,Радости песню душою пою.Колосится пшеница, вдали – косогор.Рядом – друг мой приятель, крестьянин Егор.Русь родная, страдалица Русь!Я руками груди твоей теплой коснусь,Расскажу, как сражались твои сыновья,Как в войне погибали враги и друзья.Пролетели те годы, и смолкла труба,Что звала нас на бой против злого врага.Время мира настало, время счастья труда,Но те годы лихие не забыть никогда.Наливайся же силой, родная земля,Радуй небом нас чистым без края и дна,Рек могучих теченьем, фабричным гудком.Мой тебе, Русь святая, глубокий поклон.

За девицей последовал рыжий паренек, и так далее, до последнего, двенадцатого служки, который читал стихотворение, написанное Меллером в уборной «Палладиума».

Присутствующие, очевидно, знали правила, и как только чтение было закончено, Самсиков подошел ко гробу и произнес речь о таланте Меллера. Затем оратор передал слово Лютому, тот – Кошелеву, он – Светлане Левенгауп, она – еще кому-то…

Когда очередь дошла до Рябинина, толпа уже вплотную окружала гроб. Андрей, не раздумывая, сказал просто:

– Наум, милый! Живи вечно, как и твои картины и стихи. У тебя – все впереди!

Полина, на которую после речи Андрея устремились взгляды гостей, ограничилась тем, что весьма театрально поцеловала Меллера в лоб. Не ожидавший такого развития событий Наум вскрикнул и сел во гробе. Служки подскочили к «телу», взяли Меллера за руки за ноги и вынесли из гроба. Наум стал у алтаря рядом с Вихровым. Резников собрал обрывки кинопленки и протянул «главному авгуру» [116]. Вихров бросил пленку в огонь жертвенного алтаря и провозгласил:

– Гори, непризнанное невеждами творенье! Гори, ибо уж лучше гореть тебе, чем быть поруганным темноумием и глупостью. Но верьте, братья, придет пора – и прольется свет на пребывающих во мраке бескультурья, и имя Наума Меллера засверкает как бесценный бриллиант! Придет!

– Придет!!! – прокричали разом десятки глоток.

– Грядет! – возопил Вихров и задул в трубу.

– Грядет!!! – отозвались эхом литераторы.

– На щит Меллера! – заорал Лютый, и множество рук потянулось к Науму.

Его схватили, подняли вверх и понесли вокруг алтаря. Процессия ликующих плакальщиков издавала зычные крики:

– Живи, Наум, и твое дело!

– Воскрес! Воскрес!

– Лазарь-Меллер!

– Даешь!

Рябинину крики не понравились, и он отошел к группе консервативно настроенных гостей. Он увидел, что из глубины амбара появился отряд молодежи, ведомый Вираковой и Венькой Ковальчуком. Они принесли столы и стулья и принялись расставлять их вдоль окон.

– Гляди-ка, и поминки будут, – Андрей указал Полине на приготовления.

– А ты как думал, товарищ Рябинин? И не просто поминки, а тризна с усопшим во главе стола! – рассмеялся стоявший рядом Кошелев.

Полина хлопала в ладоши и подпрыгивала, наблюдая, как Меллера потащили на второй круг. Наконец, его поставили на грешную землю, и все направились к столам. Вираковская команда уже подносила бутылки с водкой и закуски.

– Эге! Повидал бы этакий пир старина Землячкин! – с улыбкой покачал головой Кошелев.

О хозяине амбара робко напоминали только сиротливые мольберты, сдвинутые в дальний угол.

Гости расселись и начали выпивать и закусывать.

– …Приходит ко мне вчера Наум и спрашивает двадцать рублей, – слышался голос Кости Резникова. – Дай, говорит, непременно, на нужное дело прошу, не пожалеешь.

– И ко мне приходил, и у меня занимал, – закивали многие.

Полина терзала вилкой куриную ногу и поглядывала на приглашенных. Наклонившись к Андрею, она шепнула:

– Самое интересное кончилось, пора незаметно исчезать. Мне завтра вставать рано – поход назначен на семь утра.

Рябинин кивнул.

Через час запасы спиртного и закуски были уничтожены, и Меллер под одобрительные крики друзей предложил ехать в «Музы». Андрей и Полина, пользуясь случаем, улизнули.

Проводив Полину, Рябинин взглянул на часы – было только девять часов. Домой не хотелось, и он отправился в «Музы».

Там веселье было в самом разгаре. Литераторы сдвинули столы в каре и, провозглашая тосты, напивались от души.

Андрей не успел усесться, как рядом очутилась Левенгауп.

– Вернулся? Молодец! А Полину домой спровадил? Опять молодец! Ей спать пора, не любит она наших гульбищ. Давай-ка выпьем… Товарищ Вихров! Будь любезен, переадресуй-ка мне чистую рюмку… Благодарствую, – Светлана говорила и манипулировала бутылкой, не выпуская папиросы из пухлых губ.

Они чокнулись и выпили «за упокой мятежной души Меллера». Левенгауп положила руку на плечо Рябинина и, заглядывая в глаза, спросила:

– Любишь мою Полинку, а? Говори прямо!

– Это вопрос сугубо личный, Светочка, – улыбнулся Андрей.

– Хе! – усмехнулась Левенгауп и перекатила папиросу в угол рта. – Хитрец ты, Андрей Николаич, ох, хитрец! Слушай-ка, что я тебе скажу, – она бросила окурок в пепельницу и зашептала Андрею на ухо. – Полли – девушка серьезная, с ней надобно любовь крутить настоящую. Коли полюбит она тебя – так на всю жизнь. Она, знаешь ли, однолюбка. Ха… Не то что мы, богемные бабы.

Андрей смотрел в ее строгие темно-серые глаза с дико расширенными зрачками, чувствовал горячее дыхание, прикосновение золотистых волос и ловил себя на мысли, что Светлана весьма соблазнительна.

Она представляла собой признанный в те годы тип красоты: среднего роста, стройная, но с хорошо развитой мускулатурой. Ее одежда и поведение были вызывающи и излучали неприкрытую сексуальность– она носила облегающие платья чуть ниже колен или длинные, чрезмерно открытые туники, короткую, с безумными «крысиными хвостами» стрижку.

Вдобавок природа одарила Светлану пикантно вздернутым носиком и большим чувственным ртом. Саму себя Левенгауп величала «радикальной интеллигенткой», вкладывая в это понятие крайнюю откровенность в выражении своих взглядов и желаний.

С подобной внешностью и поведением обычная мещанская гризетка выглядела бы пошлой и вульгарной. Светлана же была весьма образованна и умна. Она неплохо разбиралась в искусстве и по праву возглавляла литотдел «флагмана местной периодики» – «Губернских новостей».

Отношение окружающих к ней было весьма неоднозначным. Женщины зрелые ее не любили, считая чересчур развязной; молоденькие барышни боготворили, видя в ней то, чего не хватало им самим; коллеги уважали за острое перо; мужчины зачастую побаивались ее эпатажа, говоря, что любят в Левенгауп ум и «чисто человеческое». Шашков, завотделом культуры, благоволил к Светлане, называя ее «мадам Помпадур губернской литературы».