Солдатский долг. Воспоминания генерала вермахта о войне на западе и востоке Европы. 1939–1945 - Дитрих фон Хольтиц

После этого инцидента я собрал у себя офицеров и энергичным, почти угрожающим тоном повторил, что мои приказы следует исполнять безоговорочно, что ответственность за них несу я один. Если я буду убит, мое место займет полковник Йай, а начальник штаба полковник фон Унгер будет помогать ему в исполнении его обязанностей. Мне кажется, что моя речь была достаточно четкой. Каждому пришлось признать, что для моих подчиненных имеют значение только мои приказы. Мне пришлось требовать от них полного повиновения, поскольку я лучше их знал обстановку и нес ответственность за город и войска. Полковник Йай, которого я назначил своим преемником, не только полностью разделял мои взгляды, но и требовал, так сказать, сохранять прежнюю линию поведения, что и прежде, в отношении города. Я был уверен, что в крайнем случае он продолжит мое дело.

Не следует думать, что для меня было легко играть судьбой Парижа. Обстоятельства вынудили меня исполнять роль, к которой я, в сущности, не был готов. Я часто был не согласен с собственными чувствами. Я непрерывно думал о сердечных отношениях, существовавших между мной и моими солдатами. Было бы абсурдом считать, будто я действовал по заранее разработанному плану. Да, действительно, я следовал общей линии, фундаментальным правилам, но из-за быстро меняющихся обстоятельств мне приходилось постоянно принимать новые решения.

24 августа

Основываясь на сведениях от группы Аулока, я ожидал массированной атаки противника утром 24 августа. Но казалось, что этот день пройдет так же, как предыдущие. С внешнего кольца донесений больше не поступало, телефонная сеть не работала, связь между опорными пунктами и моим штабом прервалась. Промежуточных органов управления войсками не было. Из-за большого расстояния шум боя был слышен слабо. У ворот города храбрые, но плохо вооруженные пехотинцы и подростки из Имперской службы труда отважно отражали натиск вражеских дивизий, превосходивших их численно и технически; это была та же безнадежная, отчаянная борьба, какую германские солдаты на протяжении последних месяцев вели на всем Западном фронте.

Пока мои мысли, что понятно, были заняты в первую очередь солдатами, сражавшимися на фронте, в городе день проходил даже спокойнее, чем предыдущие. Выстрелы стали крайне редкими. Было очевидно, что силы Сопротивления ищут контакт с приближающейся армией.

Во второй половине дня мне позвонили по телефону и спросили, готов ли принять письмо главнокомандующего силами противника с предложением сдать город. Я отклонил это предложение, заявив, что не имею обыкновения обмениваться письмами с неприятельскими генералами до окончания боевых действий.

Вечером я остался с несколькими офицерами моего штаба и моими верными секретарями. В голове проносился рой мыслей, не имевших никакого отношения к моей собственной судьбе. Я был угнетен пониманием того, как мало у меня возможностей командовать моими солдатами и уберечь их в будущем. Я знал, что, не исполнив приказ об уничтожении города, я отдал бы свою жену и детей в руки режима, который мог лишить их свободы и даже жизни. С другой стороны, речь шла о сохранении жизней сотен тысяч женщин и детей.

Тем временем ко мне поступили донесения о прорыве противником, французами и американцами, слабого внешнего кольца обороны. По моим расчетам, они теперь готовились вступить в город. Но относительно истинного положения в нем я мог лишь строить догадки. Около 9 часов вечера по всему Парижу зазвонили церковные колокола.

Я в последний раз связался с группой армий. К аппарату подошел Шпейдель. Я поднес телефонную трубку к окну:

– Послушайте, пожалуйста!.. Слышите?

– Да, я слышу колокольный звон.

– Вы все правильно услышали: франко-американские войска вошли в Париж.

– А-а!

Довольно продолжительная пауза.

– Господин генерал, вам известно, что мы не можем отдавать вам приказания.

– Соедините меня с фельдмаршалом, пожалуйста!

– Фельдмаршал находится рядом со мной, у аппарата.

– Передайте ему трубку, прошу вас.

– Фельдмаршал покачал головой. Он не может вам ничего приказывать.

– В таком случае, дорогой Шпейдель, мне остается лишь попрощаться с вами. Позаботьтесь о моих жене и детях.

– Мы это сделаем, генерал, обещаем.

Через восемь дней он был арестован за невыполнение приказа об уничтожении Парижа с помощью ракет и бомбардировок с воздуха.

Об одной категории моих сотрудников следовало позаботиться особо. За предшествующие недели я отправил в Германию около 30 тысяч сотрудниц женской вспомогательной службы вермахта, приехавших в Париж из разных уголков Франции. В городе их оставалось человек шестьдесят, продолжавших работать в штабах. Назавтра следовало ожидать ожесточенных боев и окончания борьбы. Поэтому я попросил генерального консула Швеции взять под свое покровительство служащих женского вспомогательного персонала. Мы договорились о времени и месте передачи ему девушек. Их привезли в отель «Бристоль» и взяли под защиту Красного Креста. К сожалению, в дальнейшем им пришлось провести несколько мрачных лет в заключении.

Тесный контакт с Красным Крестом я поддерживал и по другим вопросам. Мне хотелось бы подробнее остановиться на них, чтобы показать всему миру, и в первую очередь Франции, нашей ближайшей соседке, что даже в дни поражений мы следовали принципам гуманности, не заботясь о возможных политических последствиях наших шагов, направленных на благо людей. 24 августа я направил в Красный Крест следующее коммюнике:

«Нижеперечисленные склады продовольствия в случае отступления германской армии будут переданы в распоряжение Международного Красного Креста, который сможет распоряжаться ими совместно со шведским и швейцарским консульствами во благо терпящего нужду населения.

Красный Крест среагировал с достойной похвалы быстротой: уже на следующий день он проинформировал консульства и министерство продовольственного снабжения. Можно сказать, что и в данном случае произошло нечто, выходящее за рамки нормальных и естественных вещей. Само собой разумеется, мы легко могли бы уничтожить все эти склады. Они не могли больше служить германской армии, но у меня вызывала отвращение мысль об уничтожении такого количества продуктов, когда население испытывало голод. Дальнейшие комментарии по этому вопросу я считаю излишними…

Утром последнего дня у меня появился еще один повод для благодарности Красному Кресту. Я адресовал его представителю, доктору де Морсье, такое письмо:

«Мой офицер медицинской службы представил мне рапорт о Вашей деятельности в качестве представителя Международного Красного Креста в интересах раненых немецких солдат и Вашем личном эффективном участии в оказании помощи раненым.