Солдатский долг. Воспоминания генерала вермахта о войне на западе и востоке Европы. 1939–1945 - Дитрих фон Хольтиц

Положение 22 августа

Положение на фронте было таким: противник направил танковые части из Нормандии к Парижу на разведку боем. Генерал-майор фон Аулок доложил о том, что довольно крупные силы противника провели разведку боем против его оборонительных позиций южнее и юго-западнее Парижа и легко взяли верх над войсками, находившимися в его распоряжении. Действительно, эти части в первую очередь занимались наблюдением и выполняли функцию наших глаз. Интендантские службы начали эвакуироваться. На многие грузовики устанавливались пулеметы, которые часто приходилось пускать в дело против боевиков Сопротивления. Гарнизоны докладывали об атаках на них и актах саботажа на основных транспортных магистралях на юго-западе.

Я тогда подумал, что противник, если он появится, особенно с западного направления, двинется вдоль Сены, пройдя через Сен-Жермен-ан-Ло и Версаль. Вечером 22 августа Аулок доложил мне, что считает выполненной свою миссию, заключавшуюся в том, чтобы максимально задержать продвижение противника к Парижу, и предлагает отвести его отряд. Я спрашивал себя, должен ли ввести его в центр города, где находился я сам, но отверг эту мысль, вспомнив о невысоких боевых качествах этого отряда, сформированного недавно и наскоро, из-за чего использование его в бою привело бы лишь к бессмысленным потерям в людях и технике. Я был вынужден отказать генералу фон Аулоку в его предложении мне прибыть к нему. Строгий приказ из ставки, основываясь на котором я принимал все меры, недвусмысленно требовал, чтобы я, даже с ограниченными силами, оставался в Париже. Теперь невозможно было и думать о том, чтобы оставить моих солдат. За долгие годы, проведенные на войне, я узнал, что командовать означает в первую очередь оберегать, защищать и сохранять. Я должен был позаботиться о них. Мы еще поговорим о том, была ли у меня возможность уйти из города вместе с оккупационными войсками.

Миссия Нордлинга

Разнородные силы Сопротивления, казалось, все больше выходили из-под контроля своих вожаков. Правда, я еще не считал, что опорным пунктам, удерживаемым моими людьми, угрожает опасность. К тому же я был уверен, что смогу без проблем собственными силами осуществить все полицейские акции, которые станут необходимыми в ответ на действия Сопротивления.

Однако продолжались не представляющие интереса с военной точки зрения атаки на одиночные грузовики и солдат. Если бы противник более масштабными и внезапными действиями вынудил меня ввести в бой мои четыре танка, семнадцать пулеметных бронеавтомобилей и насчитывавший приблизительно триста человек саперный батальон, который под началом решительного офицера был весьма серьезной вооруженной силой, все мои усилия предшествовавших дней были бы сведены на нет, а поставленная мною перед собой цель снова оказалась под угрозой. Тогда безумное с военной точки зрения разрушение центра города стало бы неизбежным. В этой ситуации, когда любое решение было чревато самыми тяжелыми последствиями, я вновь попросил генерального консула Швеции навестить меня. Вечером 22 августа он пришел с одним из своих связных – господином Пош-Пастором. Я спросил господина Нордлинга, видит ли он еще способ урезонить Сопротивление. В разговоре мелькнуло имя де Голля. Но де Голль находился не в Париже. Я подумал, что кто-нибудь должен попытаться с ним встретиться. И я решил воздействовать напрямую на командующего неприятельскими силами, чтобы тот успокоил силы Сопротивления. Как и всегда, самые разные интересы сошлись в одном пункте: я хотел сохранить своих солдат, а французы были заинтересованы в сохранении своей столицы. Я приказал пропустить через наши позиции генерального консула, который предложил мне свои услуги для выполнения этой миссии. И в тот же вечер он выехал на машине со шведским флажком. Но было очевидно, что данная попытка придать делу более благоприятный оборот касается исключительно парижского Сопротивления, а не приближающейся неприятельской армии, подхода которой я ждал[80].

По телефону, а телефонная связь по-прежнему осуществлялась через городскую сеть, сообщений с внешнего кольца обороны не поступало. Эта оборона, неглубокая, удерживавшаяся сильно растянутыми по фронту охранным полком и разнородными подразделениями, в случае энергичного натиска противника не могла продержаться долго. Я не мог ожидать многого от стационарных 88-мм зенитных орудий (мобильные орудия были отведены одновременно с отрядом Аулока), несмотря на все усилия их составленных из молодежи расчетов. Другой артиллерии у меня не было. Это позволяло вражеским танкам, пришедшим из Нормандии, просто пройти сквозь мои позиции.

В эти часы Париж снова оказался в огромной опасности из-за нового приказа Гитлера: город намеревались бомбить с воздуха. Об этом новом решении я узнал из телефонного звонка начальника штаба люфтваффе во Франции. Я был вне себя, но в тот момент действовать следовало осторожно. Чего от меня ждали: что я позволю убить себя вместе с моими солдатами, рассредоточенными по всему городу в опорных пунктах, или же нас должны были предупредить, чтобы мы успели спрятаться в бомбоубежища вместе с женщинами, детьми и бойцами Сопротивления? Я тогда ответил: «Надеюсь, вы прилетите днем». Нет, люфтваффе больше не летало на бомбардировки днем. Приказ требовал, чтобы мы совместно определили цели для бомбежки. Когда я спросил, возможно ли будет ночью поразить выбранные мною цели, мне ответили, что в качестве целей следует выбирать целые кварталы. После этого я пригрозил вывести свои войска, поскольку нельзя было требовать от меня, чтобы я дал заживо сжечь моих солдат, и я возложил всю ответственность на авиацию. Я напомнил, что мне приказано ни в коем случае не сдавать Париж. Мы договорились заявить о невозможности бомбардировки с воздуха.

Я был убежден, что командование авиации тоже не хотело этой безумной бомбардировки города. Но до каких способов приходилось опускаться нам, генералам одной и той же армии? Командующий и начальник штаба вынуждены были перекладывать ответственность друг на друга, поскольку оба не хотели брать ее на себя.

Вечером 23 августа мне показалось, что меня ждет неприятный разговор с офицерами моего штаба. Один офицер фельджандармерии раздраженным, совсем не подобающим в обращении к старшему по должности тоном попросил своего начальника заставить меня вывести из города оккупационные войска. Учитывая то, что наши боевые соединения не сумели победить противника в Нормандии, было очевидно, что те немногочисленные части, которыми располагали мы, состоявшие из плохо обученных и вооруженных солдат, тем более не могли ему противостоять. Но если бы в этот час мы уклонились от последнего решительного сражения, то потеряли бы остатки нашей солдатской чести. Тем более мы не могли слаженно провести эвакуацию из города, поскольку такая возможность никогда не рассматривалась и, следовательно, никто к ней не готовился. Организация отступления и осуществление его по заранее намеченному плану, как известно, представляют собой сложнейшие боевые задачи. Вне всяких сомнений, оставление Парижа в этот час, когда ведущие на восток дороги контролировались противником, очень скоро превратилось бы в беспорядочное бегство и повлекло бы смерть многих солдат и служащих вермахта.