Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

находили союзников в лице местных функционеров, которые тоже считали, что скотину надо быстрее резать, пока не наступили другие времена: «Скот лишь дают только на зиму, чтобы вы покормили, а весной отберут»[1188]. В Тургайском районе один уполномоченный объявил колхозникам, что ЦК решил распустить все колхозы района и люди могут поступать с реприватизированным скотом как им угодно. Казахи отнеслись к его словам недоверчиво, стали спрашивать: «Может ли колхозник резать полученный скот?» Он ответил однозначно: «Коль скот дали на единоличное пользование, разумеется, можно резать, не с голоду же умирать»[1189]. Главную роль в дальнейшем сокращении поголовья играли, впрочем, не подобные ошибочные интерпретации указаний центра, а многочисленные болезни и эпидемии, наносившие огромный урон, да усиливающаяся нехватка кормов и сена в зимние месяцы. Там, где люди сами уже подъели все возможные суррогаты, на прокорм скотине тем более мало что оставалось. Особенно в совхозах от голода и холода гибли тысячи животных. Однако большевики винили в потерях «разбазаривание» и «несознательный забой» скота. «Двуногие волки», с их точки зрения, представляли наибольшую опасность для оздоровления скотоводства[1190]. В партийном руководстве главенствовало мнение, что «сознательность казахов-скотоводов» — решающий фактор для сохранения стад, как объяснял Исаев Сталину в июне 1934 г. Увы, признался он, смысл обобществления был казахам «не всегда понятен»[1191].

Раздача скота с упразднённых колхозных ферм помогла сохранить остатки некогда огромных стад и табунов Казахстана. Поскольку к тому же в районах, пострадавших от голода сильнее всего, на несколько лет прекратились кампании заготовок, эта политика спасла жизнь несчетному множеству людей, которые теперь снова располагали неким экономическим базисом, пусть и скромным. Но уступки имели свою цену: те, кто получал скот, должны были сделать всё, чтобы он остался в живых, — в противном случае им грозили серьёзные последствия и санкции.

«Это же ваши» — репатриация беженцев от голода

Массовое бегство казахов сильно обременило соседние советские республики. Люди везде боролись с последствиями коллективизации и страдали от обостряющейся нехватки продовольствия, а то и голода. Беженцы в таких условиях представляли собой тяжелейшую нагрузку. Между руководством смежных с Казахстаном территорий, желавшим отделаться от непрошеных гостей, и алма-атинскими функционерами, старавшимися препятствовать репатриации или, по крайней мере, тормозить её, с 1930 г. постоянно вспыхивали ожесточённые конфликты[1192].

Партийное руководство Западно-Сибирского края во главе с первым секретарём крайкома Р.И. Эйхе считало единственно разумным решением проблемы высылку беженцев туда, откуда они пришли. Но, пока положение в Казахстане не улучшалось, очень немногие согласились бы вернуться туда добровольно. В 1930 г., когда в городах и на станциях Западной Сибири появились первые казахи, местные органы ещё пробовали этапировать их на казахскую территорию под вооружённой охраной. В ходе такого принудительного возврата многие погибали, поскольку, по словам казахских властей, никто не давал ремигрантам еды на многодневную дорогу. Тысячи людей скапливались в городах и на станциях близ границы; на севере Казахстана в гигантский лагерь беженцев превратился город Павлодар[1193]. В условиях непрерывного роста числа беженцев в смежных с Казахстаном республиках принудительная отправка их назад напоминала вычерпывание воды решетом. Проблему требовалось решать в корне.

Но чем хуже становилось положение в Казахстане и чем шире распространялся голод, тем усерднее Голощёкин с Исаевым старались помешать возвращению беженцев на родину. В спорах с сибирскими и среднеазиатскими товарищами они сначала настаивали на том, что казахи-откочевники — обычные трудовые мигранты. Если среди этих «энтузиастов» затесались баи и другие вредные элементы, пусть соседи с ними разбираются, остальным же они должны оказывать всемерную поддержку, заявил Голощёкин[1194]. Такая наглость вывела Эйхе из себя. В одном примечательном письме в марте 1932 г. глава Западно-Сибирского края в пух и прах разнёс доводы казахских товарищей. Голощёкина, в частности, он обвинил в том, что секретарь Казкрайкома не соблюдает достигнутых «в Москве» договорённостей и проводит «неверную линию», утверждая, будто откочевники не являются беженцами от голода. Очевидно, он «неправильно информирован» о действительном положении дел. Что среди казахов находятся баи и кулаки, которые распространяют контрреволюционную пропаганду, «это не новость», писал Эйхе: «Весь вопрос только в том, почему в этом году контрреволюционная работа бая-кулака была столь успешная, что ему удалось сбить тысячи бедняцко-середняцких хозяйств»[1195]. Далее он указывал: «Организация помощи этим хозяйствам возможна только в Ваших районах и с Вашей стороны… Совершенно правильно, что надо отсеять кулаков-баев, но это можно сделать только в Казахстане, в тех приёмочных пунктах, куда мы направляем возвращающихся… Попытка организовать такой отсев здесь, у нас невозможна»[1196].

Получив эту отповедь, казахские власти попытались затянуть возвращение беженцев другим способом. Они потребовали от западносибирских коллег заранее сообщать, сколько казахов планируется выслать и из каких районов Казахстана те родом, дабы можно было лучше координировать их приём. Теперь уже ПП ОГПУ в Западной Сибири Л.М. Ваковский написал в Алма-Ату резкое письмо: «Вы хотите превратить наш край в опытное поле тем, что мы должны ваших граждан учесть по районам, социальному положению — открыть статистику, после этого собрать и кормить их и, наконец, отправлять их только по вашим нарядам — с этим не согласны!»[1197]

Под усиливающимся нажимом руководителям Казахстана ничего не оставалось, как направить в соседние республики уполномоченных для подготовки возвращения откочевников. Казахи боялись этих людей, которые охотились на них и прогоняли из Западной Сибири[1198]. Едва появлялись слухи, что посланцы из Казахстана близко, беженцы тут же сворачивали кибитки и уходили из опасного района. Прокурор Западно-Сибирского края в докладе Эйхе выразился столь же точно, сколь кратко: «Учитывая исключительно тяжёлое положение казахов у нас, нетрудно предположить, что в Казахстане положение ещё хуже»[1199]. Действительно, многие казахи, вернувшиеся на родину (добровольно или вынужденно — неважно), перед лицом царящего там ужаса не видели иной альтернативы кроме нового бегства[1200].

Зимой 1932–1933 гг. ситуация ухудшилась не только в Казахстане. Теперь по всей стране бродили голодающие крестьяне, у которых не осталось шансов выжить в собственных сёлах. Особенно тяжело стало на Украине, Средней Волге и Северном Кавказе[1201]. Массовые миграции больных, голодных, готовых на всё людей не только представляли угрозу безопасности, но и подталкивали к чрезвычайному положению ещё не пострадавшие районы. Путём одних только местных инициатив проблему решить было нельзя.

В начале 1933 г. большевики взялись за неё всерьёз. 22 января Сталин и Молотов подписали директиву «о предотвращении массового выезда голодающих крестьян», требующую среди прочего арестовывать тех, кто сумеет пробраться в другие края, и