Заре навстречу - Дмитрий Щербинин

— Ну что же. Пускай войдёт…

Такая наивная, но и чистая, искренняя речь Юры Виценовского вызвала у Вити улыбку…

Но, когда в горенку вошла девушка, Аня Сопова… улыбка эта… нет, она не померкла; она просто выражала уже иное состояние его души; и, быть может, была самой обворожительной из Витиных улыбок. Дело в том, что тот сон, который пересказал ему Юра Виценовкий, уже вовсе не казался Вите наивным.

Увидев эту девушку он понял, не только то, что он предчувствовал её приближение не только, до того, как Лукьянченко сказал, что пришёл Виценовский с какой-то девушкой, но ещё и задолго до этого, — ещё и в те дни, когда он сражался вместе с партизанами Паньковского леса, и даже в мирные дни он предчувствовал появление этой девушки.

И Аня Сопова показалась ему самой прекрасной из всех, когда-либо виденных им девушек. Она действительно была красавицей. С длинными и густыми косами, которые спускались по её плечам; с нежной, дышащей свежестью кожей лица, и с ласковыми и страстными, полными жизни очами. Она была высока ростом — лишь немного уступала высокому, статному Вите Третьякевичу…

На целую минуту воцарилась безмолвная сцена, когда Витя и Аня просто смотрели друг на друга, и чувствовали себя самыми счастливыми на всём белом свете людьми…

Но вот Юра Виценовский прокашлялся, и спросил:

— Ну что ж, а теперь я, также как и во сне, должен уйти.

— Нет, подожди! — воскликнул Витя Третьякевич, и даже смутился, чего с ним давно не было. — Зачем же уходить? Нам ещё многое надо обговорить. Ведь и тебя, и… Аню… я думаю привлечь к вывешиванию красных флагов в канун Великого Октября.

Генка Почепцов вот уже третий день сидел у себя дома и никуда не выходил. Он боялся появиться на улице не только потому, что там расхаживали эти грубые, страшные полицаи, которые могли сделать с ним что-то страшное, но и потому, что он опасался каким-то образом столкнуться с кем-нибудь из ребят-подпольщиков, которые (а чем чёрт не шутит!), поручат ему какое-нибудь задание.

Вообще-то, Генка сам себе говорил, что ему всё же придётся участвовать в подпольной борьбе и, естественно, выполнять некие задания. Ведь за что же иначе он получит похвалы своих товарищей, а потом, по возвращении «наших» — правительственные награды? Но всё же он надеялся, что этих заданий будет как можно меньше, и что все они самым тщательным образом и во всех подробностях будут зачтены в его послужной список. А что, если действительно, поручат ему какое-нибудь случайное задание, ему придётся рисковать жизнью, а про его подвиг никто не узнает? Вот этого и боялся Генка Почепцов.

Но при всём том, что он до сих пор не совершил ни одного, не то что героического, а вообще — хоть сколько-то полезного для «Молодой гвардии» поступка, он уже считал чуть ли не самым отважным, самым главным в этой организации человеком. Он разумел, что эта его значимость обуславливалась просто тем, что он смело разговаривал с Толей Поповым и с Борей Главаном…

Итак, Генка Почепцов сидел дома, и читал книгу. Но нельзя сказать, что он читал внимательно: он едва замечал напечатанные слова, а, перелистывая страницу, тут же забывал её содержимое. Он занимался таким «чтением» только затем, чтобы убить время, чтобы поскорее пролетела оккупация, и его, Гену Почепцова, наградили как активного участника борьбы с фашистскими оккупантами.

В эти минуты, помимо Генки, никого не было в доме. Отчим Генкин — Громов-Нуждин отправился на шахту, где не столько работал, сколько присматривался и прислуживался, выявляя людей, которые могли быть ненадёжны для новой власти, договор с которой он подписал. Но Генка ничего не знал об этом договоре, и серьёзно подумывал о том, чтобы рассказать отчиму о своём участии в «Молодой гвардии». Генка представлял, как отчим, узнав об этом, начнёт нахваливать его, и будет смотреть на него уже совершенно другими глазами — как на героя…

Итак, Генка убивал время, перелистывая книжные страницы, и вдруг подскочил. Книга выпала из его сильно дрогнувших рук, и грохнулась об пол. Дело в том, что во входную дверь раздался стук. На Генкином лбу тут же выступили капли пота. Ему сразу стало жарко, огнём полыхнули в его голове мысли: «Кто это может быть? Может, полицаи? А запер ли я входную дверь? Да-да. Запер! И хорошо, что запер. Не стану я им открывать. Подумают, что нет никого дома, и уйдут…»

Но стук продолжался, и Генка осторожно, на цыпочках, стал подбираться к этой двери. Он остановился в нескольких шагах от неё, и не решался подойти ближе, будто бы полицаи могли схватить именно из-за того, что он сделает эти несколько шагов.

И тут из-за двери раздался голос Бори Главана:

— Гена, открывай, у меня к тебе важное дело!

И Почепцов повторил про себя это словосочетание «важное дело», и не стал открывать Главану. От того, что пришёл Главан ему стало ещё страшнее, чем, если бы пришли полицаи. С лихорадочной скоростью проносились в его воображении картины: вот он открывает Главану, а тот протягивает ему автомат, и говорит: «Ну что, Гена, пришло наконец время, чтобы доказать свою верность Родине. Сейчас устроим нападение на… вражью тюрьму! Будет жаркий бой, но мы должны освободить наших попавших в плен товарищей». И дальше воображал Генка: вот пойдут они к тюрьме, будет бой, в котором его тяжело ранят, захватят в плен, и отнесут в тюрьму, которую подпольщикам так и не удастся захватить. И там, в тюрьме, подвергнут его страшным мученьям…

Стук в дверь повторился, и вновь раздался голос Главана:

— Гена, ну я же знаю, что ты дома. Открывай скорее…

Тогда Почепцов медленно начал пятиться. Он отступал в свою комнату, так как в ней ему казалось надёжнее.

Но вот скрипнула под его ногой половица. Генка аж похолодел, а сердце его сжалось с такой болью, что он испугался ещё и тому, что оно вообще может остановиться.

Несколько мгновений он, болезненно-бледный, стоял, дрожал, и думал: «Ну только бы он не услышал, как эта дурацкая половица скрипнула… только бы не услышал…»

Вроде бы, стук больше не повторялся. Тогда Генка медленно вернулся в свою комнату, осторожно прикрыл дверь, и, прижавшись к ней ухом, начал слушать.

И тут вновь стук! На этот раз за его спиной, в окно его комнате!

Почепцов едва не лишился чувств от ужаса! Ведь он забыл занавесить оконце, и его было видно с улицы. Оглянулся. К окну прильнул, и глядел прямо на него Борис Главан. Вот руками сделал жесты, чтобы Генка открыл входную дверь.

Генка улыбнулся страшной, вымученной улыбкой, и бросился открывать. Через несколько секунд Главан вошёл в его комнату.

— Почему не открывал? — спросил он сурово.

— Думал, полицаи, — усталым, от нервного перенапряжения голосов ответил Генка.

— Ведь я же кричал тебе, — укоризненно покачал головой Главан.

— Но я, честное слово, не слышал, — выдавил из себя искренние нотки Почепцов. — Со слухом у меня плохо. Наследственное.

— Да что с тобой? — внимательно смотрел на него Боря. — Ведь на тебе лица нет. Неужели…

— Нет-нет, ты не подумай, что я испугался, просто плохо себя с утра чувствовал.

Сказав это, Почепцов подумал, а не сослаться ли на то, что он вообще приболел и не сможет выполнить «важное дело». Но тут же опять испугался, — в этот раз того, что Главан посчитает его таким эдаким немощным, и его, как человека больного, исключат из борьбы, и он уже не сможет общаться с этими интеллигентными ребятами. И тут же возникла следующая фантазия, от которой Генка испытал чувства уже едва ли не панические. Почему то ему казалось, что если он не будет участником «Молодой гвардии», так его загребут работать в полицию. И в этом его ужасало не то, что он будет служить гитлеровцам, а то, что его будут окружать грубые, матерящиеся существа, которые, может быть, будут обижать его, Гену Почепцова…

И вот Генка вновь выдавил из себя насильственную, страшную улыбку, и, опять-таки не глядя на Главана, произнёс:

— Но теперь я уже поправился и готов исполнить то важное дело, которое вы мне поручаете.

И Борис Главан, которому вовсе не хотелось подозревать Почепцова в такой презренной трусости, а искренне хотелось видеть в нём надежного товарища, тоже улыбнулся, и сказал:

— Вот что, Гена. Вопрос: найдётся у вас большая белая простыня?

— Да. Найдётся, — подумав немного, ответил Почепцов.

— Вот и замечательно. Тогда держи…

И Главан достал из-за пазухи баночку, наполненную густой, алого цвета жидкостью, тут же пояснил:

— Это реактив. Размешаешь его в воде, и спустишь туда свою простыню. Продержишь три часа; затем — вынимай, дай ей хорошенько просушиться. И всё — будет алое полотнище, наш флаг; и никакой дождь уже этот алый свет не смоет.

— Ну а что мы дальше будем с этим флагом делать? — робко спросил Почепцов.

— В канун праздника Великого Октября повесим его на видном месте.