Беспредел - Александр Александрович Подольский

Отряхиваясь, я отыскал глазами эту блядскую каверну – черную дырень размером с пару канализационных люков. Ебланя по сторонам, я бы ушел в нее, как в прорубь, если б не Крис. Каверна… слово-то какое, то ли ковер, то ли таверна… Я осторожно подполз к дыре и сунул в нее любопытное жало.

– Нет! – запоздало вскрикнула Кристина.

Все вокруг затряслось. Сам мир задрожал, будто титаническая лошадь, пытающаяся сбросить со шкуры прилипчивого слепня. Нет, не мир. Я. Это меня молотила крупная дрожь.

Просунув голову внутрь, я увидел, что лежу на тонкой, едва ли в двадцать сантиметров, скорлупе. Изнутри холм напоминал выеденное яйцо, насквозь пробитое иглами света. Все это время мы шли как по тонкому льду, в любое мгновение рискуя провалиться в изрешеченный солнцем мрак. На самое дно, почти невидимое, перемазанное густыми тенями и слизью, где…

Я бы упал туда, если б не Крис. Она вырвала меня, оглашенно орущего, бледного, трясущегося, оттащила в сторону, подальше от каверны и сокрытого в ней. Я выл, пытаясь спрятать лицо в ладонях, она лупила меня по мокрым щекам. Мне не было стыдно за слезы. Мне бы не было стыдно, даже если бы я обоссался. Пальцы цеплялись за ненадежную землю, тонули в горячей пыли и тут же отдергивались, боясь пробить тончайший слой, отделяющий нас от падения. Всюду мне теперь мерещились каверны и то, что под ними. Я вертелся волчком, как бешеный пес в погоне за собственным хвостом. Наконец Крис навалилась на меня, схватила за руки, сумела прижать их к земле.

– Что?!.. Что?!.. Это что за хуйня?! – орал я, брызжа слюнями ей в лицо. – Это что за хуйня?! А?! Что?! Что?!..

Крис молча выкручивала мне руки, пока я не сдался. Захлебываясь в слезах и соплях, я пытался отвернуться, но слева была каверна, полная мрака, и справа была каверна, а надо мной нависало бесстрастное лицо, и каверны были в его глазах. Тогда я выгнулся, до предела запрокидывая голову назад, упираясь лбом в песок, и зарычал так отчаянно и дико, словно пытался напугать пожирающий меня страх.

– Теперь жалеешь, что пошел со мной?

Тихий вопрос Кристины обрезал пуповину истерики стальными ножницами. Из меня точно вынули мышцы и сухожилия. Я унял дрожь, успокоил дыхание. Сложнее всего оказалось прекратить стучать зубами. Я дождался, пока Крис уберет с моего лица спутанные патлы, и надтреснуто каркнул:

– Нет.

Как змея, она метнулась ко мне, прижалась кожа к коже. Вцепилась в губы сухим царапающим поцелуем. Приливная волна похоти смыла пережитый ужас. В джинсах зашевелился хер. Я облапил ладонями задницу Крис и сжал так, что она вскрикнула. Ее желание окатывало меня жаром, я чувствовал, как намокла прижатая к моему животу промежность. Крис со стоном оторвалась от меня и, шатаясь, поднялась на ноги.

– Тогда пойдем! – блуждающим голосом велела она. – Пойдем, иначе тебе придется трахать меня прямо здесь… а здесь нельзя оставаться, ты видел их…

Я проследил за ее взглядом и рухнул глазами в каверну. Нет, нет, нет… Нет, пожалуйста!

– Миша! Миша! – Крис трясла меня за плечи. – Идем. Нам нужно успеть в дом до темноты…

Повторять дважды не пришлось. Теперь я пристально смотрел под ноги. Для бега мне не хватало дыхалки, а Крис, похоже, подстраивалась под меня. Иногда она тревожно поглядывала на небо, и тогда хребет мой охватывал ползучий холод, хотя мне так и не удалось понять, в какой стороне находится светило.

Обходя очередную каверну, я не удержался.

– Что это, Крис? Что там… такое?

Я вспомнил свою истерику, и стыд подпалил щеки.

Подъем становился круче. Крис карабкалась отрешенно, почти не сбив дыхания.

– А что ты видел?

Я задумался. А в самом деле – что? Напрягая память, я пытался подобрать хоть какие-то слова, чтобы описать пиздец, творящийся под тонкой скорлупой холма, и не мог. Не было таких слов в человеческом языке. Даже отдаленно. Одно я знал наверняка – я увидел то, чего не должен был видеть. Теперь я понимаю, что темнота не безжизненна, а тишина обманчива. Остается лишь радоваться, что разум мой цел, а глаза не лопнули. Или жалеть об этом.

– Вот видишь, ты даже описать не можешь. А я не смогу объяснить. Это за рамками человеческих описаний и объяснений. Я уже лет шесть как умерла, а до сих пор не могу слова подобрать… не говоря о том, чтобы понять. Ночью они выползут на поверхность и будут пожирать нас живьем так долго, что ты проклянешь тот миг, когда родился на свет – вот все, что я знаю…

– Ты постоянно говоришь «они»? Почему не «оно»?

– Потому что их много, очень много, Миша. Если нам сильно не повезет, ты поймешь…

– В доме можно укрыться?

Я спросил, потому что не представлял, как можно укрыться от этого в здании без единой целой двери и окна. Крис прикрыла глаза, помотала головой. Сердце заколотилось, как от передоза. Мой мотор разрывало от ужаса.

– Дом, Миша… он скорее огромная живоловка. Чтобы им не пришлось бегать по холму, собирая стадо. Такая, знаешь, здоровущая коробка от торта, набитая человеческим мясом. Но шансы есть. Потому что даже от самого большого торта всегда остаются если не куски, то хотя бы крошки…

Каверны теперь встречались чаще, холм напоминал решето. Громада дома приближалась неотвратимо, но слишком медленно. На ее фоне я ощущал себя крошкой от ебаного торта. Мне вдруг показалось, что свет стал тусклее. Задавать вопросы расхотелось.

Опасения оказались излишними. Мы не просто успели до темноты, но даже прошли несколько этажей, прежде чем снаружи завязалось нечто похожее на сумерки. Пролет за пролетом, по гладким ступеням без перил, мы уходили прочь от предательской тверди и всей той хуйни, что пряталась под ней. С каждым пройденным окошком серый песок отдалялся от нас, и на одном этаже, удостоверившись, что Кристина не видит, я украдкой показал ему средний палец. Отсоси-ка, педрила!

Впрочем, царство серости на этом не закончилось, словно у местного Сатаны в палитре остался один-единственный зачуханский тюбик. Стены, пол, истертый тысячами ног, потолок, прихожие, ветвящиеся сетью комнат – все было одинаково невзрачного мышиного цвета. Глазу решительно не за что зацепиться! Хорошо хоть убийственное пекло осталось снаружи. Перекрытия прятали нас от солнечных лучей, а многочисленные сквозняки приятно холодили обожженную кожу.

Если закрыть на минутку глаза, можно даже представить, что я брожу в какой-нибудь заброшке Питера или Москвы. Например, в Ховринке, только без граффити,