Лицо с обложки - Белкина Юлия

Чуть раньше, на Малой Бронной, в хорошо знакомой Зое квартире раздался другой звонок.

— Даша! — крикнула мать. — Это тебя, подойди.

У каждого человека в критический период жизни оказывается под рукой пара-тройка добрых знакомых, готовых безвозмездно поставлять информацию в обмен на интригующие подробности любовной драмы, которые касаются лишь двоих.

Звонившая Даше приятельница работала под одной крышей с Германом и поставляла бесценные сведения в режиме реального времени.

— Я тебе клянусь, это звонит она! Не первый год на свете живу! Ты бы видела лицо своего Геры, он прямо светится… Говорит негромко, отворачивается к окну. Так… О чем-то договариваются. Дашка! Лети пулей домой! — Оглушительный шепот в трубку заставил Дашу отдернуть голову. — Он сказал: «Нам никто не помешает, Даша сейчас у матери». Клянусь, слышала своими ушами! Если хочешь поймать его, лети…

Бросив трубку, не говоря ни слова, не отвечая на удивленный возглас матери, Даша бросилась вон из квартиры. Ничего другого ей так сильно не хотелось в ту минуту, как только узнать: с кем Герман закрути любовь?

Черный «лендкрузер» рванул со двора, едва не задев бортом мусорные баки, и помчался по Новому Арбату в сторону Дмитровского шоссе…

Стечение роковых обстоятельств начинается задолго до часа «Икс», когда катастрофа всем становится очевидна и поздно что-то предпринимать… Эта сумасшедшая заочная гонка сводила в одну точку линии жизни всех ее участников.

По доброй привычке семь раз проверять, прежде чем отрезать, Вера запустила руку в сумочку, нащупала холодную рукоять пистолета. В чувстве риска было что-то радостное. волнующее. Сердце замирало, обрывалось в груди, как перед первым свиданием, как после первого поцелуя. Ах, прав был тот, кто говорил, что это чувство ни с чем нельзя сравнить! Приятное тепло разлилось в животе.

Вера вспомнила, как инструктор учил ее стрелять.

Мишени выделялись на снегу черными человеческими силуэтами, снег слепил глаза, Вера мазала, злилась. Ей мешали защитные очки. Инструктор летал позади нее, взял ее руку в свою… Вера чувствовала, как его дыхание щекочет ей ухо. Он стрелял, почти не делясь. Бах, бах, бах! — словно вкладывал одну пулю возле одной…

— Давайте, это же так просто.

Действительно, оказалось — просто! Всего лишь тренировка.

Если бы Вера внимательно следила за дорогой, то заметила бы неброский серый «опель», ехавший за ней от самой Москвы. Нo она не опасалась слежки, даже не думала о ней.

Грушевский, сидевший за рулем «опеля», уже за Яхромой понял, куда направляется объект слежения, и особо не светился, держался от шикарного «судзуки» на приличном расстоянии. Когда «судзуки» свернул с шоссе на лесную дорогу, ведущую к дому, Саша проехал вперед и оставил машину в зарослях на обочине леса. Дальше он шел пешком.

Задумавшись и почти не обращая внимания на дорогу, Зоя подъехала к дому Германа. Ворота были открыты. Въехав во двор, она несколько раз посигналила, но никто не вышел. Не хотелось оставлять свою машину на виду посреди двора. Вдруг раньше времени вернется Даша? Зоя объехала дом по аллее, ведущей в глубь участка, и остановилась возле кирпичного хозблока. Герман предупредил, что за ним можно спрятать машину. Дверь хозблока оказалась заманчиво приоткрыта.

— Гера? Ты здесь?

Зоя толкнула дверь, шагнула в темноту, слепо щурясь. Вдруг сверху на голову обрушилось ведро с какой-то жидкой дрянью, похоже — соляркой или бензином. Залило волосы, одежду… Зоя зажмурилась, чтобы не попало в глаза. Крикнула:

— Что за черт!.

Протерла глаза углом косынки, подняла голову. Увидела болтающиеся на веревке пластиковое ведерко, привязанное за гвоздь. Кто-то поставил ведро на косяк приоткрытой двери. Когда она вошла, дверь приоткрылась, ведро опрокинулось.

— Что за пионерские шутки? — крикнуло она, оглядываясь.

Но выйти не успела, кто-то с шумом закрыл снаружи дверь на засов. Зоя испуганно забарабанила по двери:

— Эй, не запирайте! Кто там? Выпустите меня!

Вместо ответа она услышала шаги.

Бабах! — кто-то запустил камнем в окно хозблока.

Полетели осколки разбитого стекла, под ноги Зое упал кирпич. Снова — бабах! Второй кирпич. С полок посыпались банки с машинным маслом, полиролью. Зоя накрыла руками голову, вжалась в угол, ожидая, когда прекратится неожиданный обстрел. Наконец наступила тишина.

Зоя вскочила, на цыпочках пробралась к разбитому окну, хотела выглянуть и едва успела отпрянуть в сторону. Прямо ей в лицо шаровой молнией влетел моток горящей пакли. Упал на бетонный пол, в лужу разлитой солярки. По поверхности лужи заплясали голубовато-розовые язычки пламени. Вспыхнув мгновенно, огонь пошел плясать по стенам, по брезенту, под которым хранился водный мотоцикл.

Зоя как завороженная смотрела на огонь…

Больше она ничего не помнила.

Часть III. БУДУЩЕЕ

Без времени

Сознание вернулось ко мне в палате ожогового центра. Когда я открыла глаза, за окном, за белыми лентами жалюзи, цвела розовая сирень. Наверное, сознание возвращалось ко мне и раньше, в промежутках между операциями. Точнее сказать, сознание меня не покидало, это я то уходила, то приходила в себя…

Медсестра, с которой я подружилась за время болезни, призналась позже, что в первое время пациентка из меня оказалась буйная. Я все время порывалась куда-то бежать, срывала кислородную маску, пыталась говорить, но обожженные голосовые связки издавали нечленораздельный хрип… Я беспокоила окружающих неадекватными разговорами о каком-то живом ребенке, не откликалась на свое имя, кричала, когда мне делали усыпляющие уколы…

— Как вас зовут? Скажите, как вас зовут?

Зовут? Как меня зовут? А зачем меня должны как-то звать? Я задумалась, перебирая в памяти имена, и ни одно из них никак не соотносилось с моей личностью… Наконец вспоминаю:

— Лена.

— Она не слышит.

Неправда, я все отлично слышала.

— Она не понимает.

И все я понимала… Я боялась навсегда уйти из этого мира со своей тайной в кармане. Кто хоть раз умирал, знает, какое это удивительное состояние. Этот мир остается, а ты из него уходишь. Этот мир остается, а ты из него уходишь. И все, что тебя в этом мире волновало: мечты, страхи, желания, стремления — жухнет, вянет и осыпается, как листья в конце октября. Они принадлежат этому миру. С тобой они не могут уйти.

И вот я остаюсь одна, голая, беззащитная… Странное слово: «раз-облачение». Похожее по смыслу на «раз-девание», ведь облачаться и одеваться — одно и то же. Разоблачение — словно с тебя срывают красивые одежды, и ты предстаешь во всей своей бесприкрасной (или прекрасной, все равно беззащитной?) наготе. Не потому ли говорят «голая правда»?…

Несостоявшаяся смерть разоблачила меня.

Ой, как истошно кричала я, стоя на пороге, в распахнутую передо мной дверь: «Подожди, смерть! Я еще не жила!» Ведь это не моя жизнь, моя — кончилась в тот памятный день семь лет назад, протекла как вода сквозь пальцы, когда мы с Димочкой лежат на одеяле в саду под деревьями и смотрели на облака… В тот день моя жизнь, жизнь Лены Ерофеевой, кончилась!

Гусеница уснула, стала панцирем-коконом, из него выпорхнула красивая бабочка — Зоя Гедройц, которая ко мне никакого отношения не имеет. Сейчас Зоя Гедройц умирает, а я — глупая девчушка Ленка Ерофеева — чувствую себя погребенной в ней заживо и колочу, колочу кулачонками в панцирь этого саркофага, ору: «Выпустите меня! Пожалуйста! Выпустите! Я хочу жить!»

— Она не реагирует. Все время вспоминает пожар…

Постепенно я научилась не подавать окружающим беспокойных реплик. Раздумав умирать, я торопилась окрепнуть, чтобы впоследствии никто не смог меня обвинить в бреде сумасшедшего. Зоя Гедройц умерла, а я, Лена Ерофеева, чувствовала себя новорожденной и, чуть не плача от счастья, старательно училась есть, пить и ходить.