Там, где начинается синева - Кристофер Морлей

дрались. Никто точно не знал, какова была воображаемая цель жаворонка – должен ли он был попытаться убежать от них, или они от него. Как и все лучшие игры, она не была тщательно продумана.

– Итак, дети, – сказал Гиссинг. – Пора одеваться.

Удивительно, как быстро они росли. Они уже начали гордиться тем, что пытаются одеться сами. В то время как Гиссинг был в ванной, наслаждаясь холодной ванной (и под воздействием этого ледяного шлюза, образующего отличные решения на день), дети сидели на полу детской, жадно изучая хитросплетения своего снаряжения. К тому времени, когда он вернется, у них будет половина одежды не на месте: брюки задом наперед; правая обувь на левой ноге; пуговицы безнадежно не подходят к петлицам; шнурки странно зигзагообразны. Гораздо труднее было допустить их честолюбивую оплошность, которую следовало устранить и тщательно собрать заново, чем самому одеть их всех, быстро вращая и одевая, как кукол. Но в эти ранние часы дня терпение все еще крепко. Его педагогика заключалась в том, чтобы поощрять их невинные инициативы, пока это позволяла выдержка.

Но больше всего ему нравилось смотреть, как они чистят зубы. Было восхитительно видеть их, стоящих на цыпочках на задних лапах у раковины, до которой едва дотягивались их носы; широко раскрытые рты, когда они скребли очень маленькими зубными щетками. Они были в таком восторге, выдавливая зубную пасту из тюбика, что у него не хватило духу отказать им в этой привилегии, хотя это было расточительно, потому что они всегда выжимали больше, чем нужно, и после минутной чистки их рты задыхались и покрывались едкой пеной. Большую часть этого они проглатывали, потому что он не смог научить их полоскать рот и полоскать горло. Их единственной мыслью относительно любой жидкости во рту было проглотить ее; поэтому они кашляли, задыхались и лаяли. У Гиссинга была теория, что эта пена от зубной пасты может быть закуской, поскольку он обнаружил, что чем больше они ее проглатывают, тем лучше они едят свой завтрак.

После завтрака он спешил вывести их в сад, пока не стало слишком жарко. Когда он положил новую порцию чернослива, чтобы замочить в холодной воде, он не мог не подумать, насколько по-другому выглядела кухня и кладовая со времен Фудзи. Холодильник, казалось, постоянно наполнялся до краев. Каким-то образом из-за, как он опасался, небрежности со стороны миссис Спаниель, муравьи проникли внутрь. Он всегда находил их в холодильнике и гадал, откуда они взялись. Он был поражен, обнаружив, как небрежно он относится к кастрюлям и сковородкам: он начал готовить новую кашу из овсянки в грязной кастрюле, не потрудившись соскрести слишком липкие остатки предыдущей каши. Он пришел к выводу, что дети выносливее, чем признает доктор Холт, и что небольшая небрежность в вопросах гигиены и стерилизации не обязательно означает мгновенную смерть.

Воистину, его некогда изящный образ жизни ухудшался. Он убрал свой изящный фарфор, убрал льняную скатерть и накрыл стол клеенкой. Он даже усовершенствовал изобретение Фудзи с помощью маленького корыта, которое проходило по всему краю стола, чтобы поймать любую возможную утечку. Он с ужасом наблюдал, как неизбежно приходят посетители в самый неподходящий момент. Например, однажды днем мистер и миссис Чау подъехали в своем шикарном авто, а их невыносимо безупречный единственный ребенок застенчиво сидел рядом с ними. Групп, Койки и Визгун как раз в это время наполняли сад ужасным шумом. Они поссорились, и один из них столкнул двух других с задней лестницы. Гиссинг, который пытался найти спокойный момент, чтобы ошпарить муравьев из холодильника, просто бросился вперед и наказал их всех. Пока он стоял там, сердитый и размахивал дымящимся кухонным полотенцем, появились два Чау. Щенки сразу же набросились на маленького Сэнди Чау и основательно растерзали его накрахмаленный матросский костюм на подъездной дорожке, не прошло и двух минут. Гиссинг не мог удержаться от смеха, так как подозревал, что в Чау-чау, пришедших как раз в это время, было что-то злое.

Он также отказался от своего цветника. Все, что он мог сделать, – это толкать газонокосилку в сумерках, когда щенки уже легли спать. Раньше он находил мурлыканье вращающихся лезвий успокаивающим стимулом для размышлений, но теперь он даже не мог думать последовательно. Возможно, – подумал он, – разум обитает в ногах, а не в голове, потому что, когда твои ноги полностью устали, ты, кажется, не можешь думать.

Поэтому он решил, что ему просто необходимо больше помогать в приготовлении пищи и работе по дому. Он велел миссис Спаниель отправить белье в паровую прачечную, а вместо этого провести три дня на кухне. Из прачечной вернулся огромный сверток, и он заплатил водителю 15,98 доллара. В смятении он рассортировал чистую, аккуратно сложенную одежду. Вот список достойной миссис Спаниель, старательно выписанный ее беспорядочным почерком:

СЕМЬЯ МИСТЕРА ГИССИНГА

8 штанов

6 пижам г-н Гиссинга

12 комбинезонов

3 панамки

6 накрахмаленных воротничков

1 костюм г-на Гиссинга

4 повязки

3 комплекта одежды

2 салатовых брюк г-на Гиссинга

6 маленьких салатовых брюк

4 накидки

3 шарфа

18 маленьких платков

6 больших платков

8 ошейников

3 вещи заштопать

10 нагрудников

2 скатерти (пятно от колы)

1 скатерть (обрезать край)

Обдумав этот список, Гиссинг подошел к своему столу и начал изучать свои счета. В его голове формировалась решимость.

Глава 5

Летние вечера звучали совсем не так, как тонкое льстивое апрельское пение. Теперь это была мягкая устойчивая вибрация, непрерывный гул и пульсация саранчи и сверчка, а иногда внезапный скрежет, сухой и жесткий, богомолов. Гиссинг, несмотря на усталость, был весь в беспокойстве. Он ходил вокруг дома в темноте, не в силах ни на чем успокоиться; усталый, но не способный отдохнуть. Что это за беспокойство в уме, спросил он себя? Громкий звучный барабанный бой летней ночи был подобен неуклонно проходящему Времени. Даже в мягком вихре листьев, поднятом сонным ползучим воздухом, слышался звук недовольства, беспокойного вопроса. Сквозь деревья он мог видеть освещенные продолговатые окна соседей или слышать пронзительные джазовые пластинки. Почему все остальные так радостно поглощены мелочами своей жизни, а ему так мучительно не по себе? Иногда, в теплой ясной темноте, шумы поля и земли нарастали до своего рода мягкого грома: его обостренные уши слышали тысячи маленьких криков, вносящих вклад в ужасную энергию мира – слабые перезвоны и свист в траве, и бесконечное трепетание, шорох и жужжание. Его собственное тело, на котором волосы и ногти росли ежедневно, как растительность, поразило и ужаснуло его. Сознание себя, этот жалкий