Там, где начинается синева - Кристофер Морлей

Свет, который позже будет буйствовать, буйствовать и безжалостно поражать, все еще нежен и неуверен. Он проносится розовыми мазками косы параллельно земле. Он позолотится там, где позже будет гореть.

Гиссинг лежал, не шевелясь. Пружины старого дивана скрипели, и малейший звук мог разбудить детей внутри. Теперь, пока они не проснулись, он был спокоен. Он нарочно велел построить веранду для сна с восточной стороны дома. Сделав солнце своим будильником, он продлил роскошь сна в постели. Он раздобыл самые темные и непрозрачные шторы для окон детской, чтобы как можно дольше там было темно. В это время года песня комара была его страшным соловьем. Несмотря на мелкоячеистые экраны, всегда внутрь проникал один или два. Миссис Спаниель, как он опасался, днем оставляла кухонную дверь приоткрытой, и эти Борджиа из мира насекомых, терпеливо вторгающиеся, пользовались своим шансом. Редко когда ночью из детской не доносился резкий крик каждый час или около того. “Папа, комар, комар!” – с тоской произносил кто-то один из троицы. Двое других мгновенно вскакивали, выпрямившись и повизгивая в своих кроватках, маленькие черные лапки на перилах, розовые животы, откровенно выставленные крылатым стилето. Зажигался свет, и комнату исследовали на предмет притаившегося врага. Гиссинг, к этому времени уже поумневший, знал, что после фуражира комар всегда улетает на потолок, поэтому он держал в комнате стремянку. Верхом на ней он преследовал врага с полотенцем, в то время как дети кричали от веселья. Затем животики нужно было смазать большим количеством цитронеллы; простыни и одеяла снова расправить, и покой постепенно восстанавливался. Жизнь, как известно родителям, может поддерживаться очень небольшим количеством сна.

Но как восхитительно лежать в утренней свежести, слышать, как земля оживленно шевелится, как весело щебечут птицы, как звонко звенят бутылки с молоком, поставленные у задней двери, как весь сложный механизм жизни начинается заново! Теперь, оглядываясь на свое прежнее существование, Гиссинг был поражен, увидев себя таким занятым, таким активным. Мало кто по-настоящему ленив, – подумал он, – то, что мы называем ленью, – это просто плохая адаптация. Ибо в любой области жизни, где человек искренне заинтересован, он будет невероятно ревностен. Конечно, он и не думал, пока не стал (в некотором роде) родителем, что в нем есть такая заинтересованность.

Однако это великое дело – растить семью – имел ли он к этому какие-то истинные способности? Или он заставлял себя пройти через это? Более того, разве он не брал на себя все родительские обязанности без должного достоинства и общественного уважения? Например, миссис Чау, живущая дальше по улице, почему она так презрительно посмотрела на него, когда услышала, как дети в безобидном шуме своей игры громко называют его папой? Дядя, он хотел, чтобы они называли его; но это, для начала речи, жесткое высказывание. В то время как слоги Па-па почти бессознательно приходят в рот ребенка. Поэтому он поощрял это и даже испытывал иррациональную гордость за почетный, но незаслуженный титул.

Маленькое слово, папочка, но одно из самых сильных, – думал он. Возможно, больше, чем слово “великая социальная машина”. Это якорь, который, небрежно брошенный за борт, глубоко и быстро погружается на самое дно. Судно держится на нем, и где же тогда ваши голубые горизонты?

Но разве один горизонт не так же хорош, как другой? И действительно ли они остаются синими, когда вы достигаете их?

Бессознательно он пошевелился, глубоко вытянув ноги в удобном гнездышке своего дивана. Зазвенели пружины. Одновременные крики! Щенки проснулись.

Они кричали, чтобы их выпустили из колыбелей. Это было время утренней резвости. Гиссинг понял, что есть только один способ справиться с почти неиссякаемой энергией детства. То есть не пытаться ее подавлять, а поощрять и вытягивать. Начинать день с порыва, стимулируя все возможные проявления рвения, в то же время самому воспринимать все как можно спокойнее и тише, часто присаживаться, чтобы снять тяжесть с ног, и позволять детям изнурять себя. Это, в конце концов, собственный путь Природы с человеком; это тактика мудрого родителя с детьми. Таким образом, к сумеркам щенки впадут почти в ступор, а у вас, если вы предусмотрительно сохранили свои силы, может быть, еще останется немного сил для чтения и курения.

Игра перед завтраком проходила в обычном режиме. Дети показывали свою принадлежность к виду своей любовью к строгой привычке.

Гиссинг позволял им покричать несколько мгновений, пока, по его мнению, соседи могут это выдержать, и пока он постепенно набирался сил и решимости, стряхивая с себя трусость постели. Затем он входил в детскую. Как только они слышали, что он поднимает шторы, наступала полная тишина. Они спешили натянуть на себя одеяла и лежали напряженно, положив морды на лапы, с блестящими выжидающими глазами. Они слегка дрожали от нетерпения. Он едва мог удержаться от того, чтобы погладить гладкие головки, которые, казалось, всегда блестели от дополнительного блеска после ночи, проведенной на расплющенных подушках. Но в этот момент суровость была частью игры. Он торжественно отпирал и опускал высокие стенки колыбели.

Он вставал посреди комнаты, сделав повелительный жест.

– Теперь тихо, – говорил он. – Тихо, пока я не скажу!

Визгун не мог сдержать слабого взвизга сильных эмоций, который вырвался непреднамеренно. Глаза Групп и Койки сердито повернулись к их несчастному брату. Это был его недостаток: в кризисные моменты он всегда издавал беспорядочные звуки. Но на этот раз Гиссинг со снисходительным прощением сделал вид, что не расслышал.

Он вернулся на балкон и вернулся на диван, где лежал, притворяясь спящим. В детской стояла ужасающая тишина.

По правилам игры они должны были лежать так, в абсолютной тишине, пока он не издаст громкий имитационный храп. Однажды, после особенно утомительной ночи, он слишком долго откладывал храп: он заснул. Он не просыпался в течение часа, а затем обнаружил, что трагическая троица тоже растянулась в удивительном сне. Но их подушки были мокрыми от слез. Он больше никогда не поддавался сну, каким бы сильным ни было искушение.

Он захрапел. Раздались три растянутых удара, топот ног и кувыркающееся протискивание через сетчатую дверь. Затем они оказались на диване и на нем, задыхаясь от восторга. Их горячие языки деловито прошлись по его лицу. Это была великая игра в щекотку. Вспомнив свою теорию сохранения энергии, он лежал пассивно, пока они метались и кружились, зарываясь в простыни, дрожащие бесы абсурдного удовольствия. Все, что было необходимо, – это время от времени ерзать, время от времени щипать их за ребра, чтобы они поверили, что его сердце отдано этому спорту. На самом деле он немного отдыхал, пока они