Любовник тетушки Маргарет - Мейвис Чик

Джулиус, ее сын, отдав должное Индии и тамошним гуру, в конце концов угомонился и осел в высших эшелонах руководства Центрального почтамта. Женился на своей секретарше, завел двух детей и поселился в Вирджиния-Уотер. Как и многие бывшие хиппи, он сменил безмятежное существование вне общества на надежную и удобную буржуазную жизнь в загородном имении Лютиенс и больше никуда не стремился. Он считал, что у его матери винтиков в голове не хватает — сидение в инвалидной коляске, по его представлениям, способствовало разжижению мозгов, — а миссис Мортимер охотно позволяла ему пребывать в этом заблуждении. Что касается мистера Мортимера-старшего, адвоката, то он умер за несколько лет до того, как я познакомилась с его вдовой. Она мало о нем рассказывала — разве что то, что он прекрасно се обеспечил и был хорошим человеком. Состояние ее не было беспредельным, но позволяло удовлетворять страсть коллекционирования, время от времени пускаться в какой-нибудь круиз, проигрывать понемногу в бридж и радоваться жизни.

За несколько лет до описываемых событий самым волнующим приключением для миссис Мортимер оказалась покупка электрической инвалидной коляски. Она желала иметь такую, в которой могла бы без посторонней помощи ездить куда угодно, и когда получила то, что хотела, уже не знала удержу.

Впервые мы с ней поссорились именно из-за этого ее нового опасного увлечения, когда она самостоятельно явилась на Корк-стрит в день открытия выставки офортов Пикассо. Очень эротичных — или, точнее, откровенных офортов, выполненных в технике фотогравюры. Когда прибыла миссис Мортимер, я была уже там и направилась было ей навстречу. В это время из машины спустили два наклонных рельса — компания, в которой она заказывала грузовое такси, всегда в таких случаях оснащала ими автомобиль, — миссис Мортимер задним ходом стремительно выехала из салона и крутанула кресло, как какую-нибудь ярмарочную игрушку, с таким азартом, что я, честно признаться, порадовалась тому, что нас разделяла стена. Коляска была чрезвычайно «накрученная» — черная, с множеством хромированных деталей и пультом управления в подлокотнике. Миссис Мортимер нажала кнопку и на полной скорости врезалась в нарядную пару, как раз подходившую к двери; дама и господин разлетелись в стороны, как кегли. Смех сквозь слезы — смотреть на выражение лиц тех, кого сбивает инвалидная коляска. С одной стороны, им хочется потрясать кулаками, ругаться, дать сдачи или хотя бы громко выразить свое негодование. С другой — они понимают, что обязаны оказать снисхождение члену общества, ограниченному в физических возможностях. Поэтому мужчина только поправил сбившуюся набок шляпу, а женщина потерла ушибленную лодыжку. Миссис Мортимер же, лишь, коротко извинившись, невозмутимо восседала в своем кресле, загораживая проход и ожидая, когда какая-нибудь мелкая сошка выскочит и поможет ей проехать здание. Оказавшись в галерее и увидев меня, застывшую, надо сказать, как соляной столб — отчасти от старания подавить смех, отчасти из желания остаться незамеченной, — дама устремилась ко мне, расшвыривая встречающихся на пути знатоков искусства, падавших перед ней, как рабы перед Нероном.

— Ну, что скажете? — осведомилась она, сверкая очами и поочередно нажимая на кнопки, отчего коляска бешено вертелась туда-сюда. Я даже испугалась, что миссис Мортимер сейчас стошнит.

— Лихо, — признала я, — и не исключает летального исхода.

— Возможно, я и вас смогу прокатить, если вы сядете мне на колени, — бодро предложила она. — Хотите попробовать?

— Нет, — решительно отказалась я, хотя где-то в уголке сознания и промелькнула мысль: а здорово было бы прокатиться по этому до блеска натертому полу из конца в конец зала! В наши дни атмосфера в мире искусств сделалась затхлой и помпезной, вызывающие хепенинги остались в далеком прошлом. Мы находились в солидном заведении, увешанном ценным имуществом в золотых рамах, представляющим собой надежное вложение капитала, — выставка офортов Пикассо являла собой его часть.

— Принесу вам что-нибудь выпить, — предложила я, — а вы пока полюбуйтесь.

— Ну нет, — остановила меня миссис Мортимер, — это я принесу вам выпить. Смотрите! — И рванула с места.

Я не могла не смотреть. Хозяин галереи тоже. И его жена, и его помощник в костюме из шикарной ткани в узкую полоску, и ассистенты, и клиенты, и зеваки — мы все смотрели. Выражение же лица бармена в белой куртке, когда миссис Мортимер вихрем неслась прямо на него, словно конница Кромвеля, заслуживало того, чтобы быть запечатленным фотокамерой самой Дайаной Арбас. Миссис Мортимер залихватски подкатила к столу с напитками, схватила два бокала и, круто развернувшись, чуть менее стремительно пустилась в обратный путь. Бармен не мог оторвать от нее взгляда. Как, впрочем, и все остальные. Едва ли Пабло в его преклонном возрасте понравилось бы (как могло бы, вероятно, понравиться в юности) то, что его развешенные по стенам работы безнадежно проигрывали в привлечении зрительского интереса этой чисто феллиниевской сценке: старая дама с выпивкой в руке проносится в инвалидной коляске мимо бесценных экспонатов.

— Думаю, — тихо сказала я, — нам лучше спокойно двинуться вдоль стены, разглядывая офорты, иначе сейчас поднимется бунт. Отключите автоматику, я сама вас повезу.

— Не хочу я ничего отключать, — ответила миссис Мортимер. — И никакого бунта не будет, потому что я собираюсь покупать.

— Покупать? Вы же еще на них и не взглянули.

— Но это же Пикассо, — резонно заметила она. — К тому же офорты. Новые. И мне они вполне по карману.

— Возможно, но вы их видели? Мне кажется, они не так уж хороши.

— У вас сегодня, похоже, мрачное настроение, Маргарет, — произнесла она с нехарактерным для нее смущенным сопением.

— Каждый гений имеет право на неудачу, — назидательно произнесла я. — Рейнолдс сказал: «Если у вас есть дар, трудолюбие доведет его до совершенства». Думаю, в этот раз гений оказался недостаточно трудолюбив.

— Рейнолдс был помпезным портретистом, — снисходительно заявила она. — А судить я буду сама!

И, покинув меня, отправилась осматривать экспозицию.

Работы были действительно не слишком удачные, и их было очень много: папка, содержащая около двадцати из целой серии оттисков, каждый пронумерован и подписан; еще одна коллекция висела на стенах, изящно окантованная (увы, не мной) в рамки из тончайшей шлифованной меди, и представляла собой значительную материальную ценность, поскольку эти предметы оказались одними из последних, к коим прикасалась рука рано покинувшего этот мир мастера. Но это были сибаритские работы. Избитая тема: стареющие «кентавры» с бычьими головами и восставшими детородными органами и стая похотливых девственниц (цветущие прелести были выписаны стилом возбужденного мастера так скрупулезно и так гипертрофированно, что их обладательницы годились лишь на то, чтобы выделывать всевозможные курбеты, — просто ходить с таким оснащением было бы невозможно). Я подумала, что подобные вульгарные картинки должны быть интимной собственностью автора — как, например, грязные вирши поэта-лауреата. Но миссис Мортимер решила по-своему.