Женщина с большой буквы «Ж» - Эльвира Барякина

— А знаешь почему? Потому что потери в Ираке продолжают расти, а число дураков, желающих помереть, — сокращается. По вполне естественным причинам.

Губа Джоша выпятилась.

— А в авиации никакого недобора нету!

— Потому что иракцам очень трудно захватить в плен бомбардировщик: автомат немного недостреливает. Но ты-то собрался в армию…

— БМВ хочу купить, — наконец признался Джош. — Если мне дадут сорок штук, то…

— Мы тебе на них дивный памятник отгрохаем. Со скульптурной группой в изголовье: «Иракцы отрезают голову американскому герою». Закажем у Церетели — он как раз специализируется на эпических композициях. У нас и исходные материалы будут: наверняка «Аль-Джазира» любезно предоставит нам видеозапись твоей кончины.

— Ну, теть! Мне рекрутолог сказал, что я буду специализироваться на электричестве! Я вообще при штабе буду! К тому же, может, меня и не пошлют ни в какой Ирак.

Я смотрела на своего племянника. Что творится в голове у этого балбеса?

— Как думаешь, те, кто лежат сейчас в могилах, думали, что убьют именно их? А те, кто валяются по госпиталям, предполагали, что именно они напорятся на мину? Что ты скажешь себе, если ты нечаянно пристрелишь беременную иракскую бабу? Что ты не хотел? Что это ненарочно?

Выражение лица Джоша было достойно фотоаппарата Джорджа Херрелла.

Пусть думает: ему это идет.

Джош стесняется говорить со мной об истиных причинах. Он считает меня циником, способным воспринимать только BMW.

На самом деле Джош хочет стать героем.

В его возрасте я сама была такой же. Помню, как я мыла посуду — тряпка из старых колготок, «пемаксоль» на раковине, — и думала, что ненавижу этот мир. В нем не было места подвигу. Мне казалось, что жить обычно — это унизительно.

Нынешней молодежи хорошо — у нее есть интернет. С начала Иракской войны там такие баталии ведутся — ого-го! Сколько искренней радости по поводу американских потерь! Сколько счастья, когда американцам удается замочить врагов!

У этой войны есть болельщики — как в футболе. И смотрят ее по телевизору — как футбол.

Разумеется, Джош самозабвенно защищает Америку. Наверняка, кто-нибудь ляпнул ему, что воевать за компьютером может любой дурак, а ты пойди послужи, если не слабо.

Джошу не слабо.

ХОРОШО БЫ ПОХУДЕТЬ!

3 сентября 2005 г.

Развесила по кухне фотографии киноактрисы Рене Зельвегер, мэра Москвы Юрия Лужкова и медведя после зимней спячки. Я должна помнить, что похудение — это реально.

НОЧЬ

Почему сегодня Ронский просыпался десять раз?

Почему сегодня Понский назывался «пидорас»?

Над домом полночи летали полицейские вертолеты (гонялись за каким-то воришкой), и моя собака решила, что без нее никак не обойдутся.

«Помощь следствию» выражалась в следующем: Ронский взлетал на кровать и проносился по мне к окну — глазеть.

Увиденное приводило его в воинственное расположение духа: а как же — ведь не каждую ночь за окном можно обнаружить кусты и фонарный столб.

— Ы-ы-ы! Хр! Хр! Ах-ах-ах! — вопил Ронский не своим голосом.

Самое противное заключалось в том, что окрестные собаки всегда поддерживают Ронского в его начинаниях. Стоит ему нагадить на газон, как остальным тоже надо — и карманному клопу Боно, и мраморному догу Маркизу де Саду. А уж почтальона сообща облаить или в какой-нибудь дряни изваляться — это вообще святое.

Я усомнилась в честности своего питомца. Мне ветеринар сказал, что у Ронского абсолютная глухота; встречать гостей он не бегает, на зов не откликается (особенно когда дело касается «Иди мыть лапы» или «Это кто здесь нассал?»).

Но когда окрестные собаки устроили концерт, у него было такое выражение на морде, какое бывает у карточного шулера, сорвавшего роял-флеш.

Ведь слышит, подлец, все — и полицию, и своих дружков-подельников. Просто инвалидом жить интересней — можно гавкать среди ночи, можно жрать хозяйский лифчик, можно потихоньку слюнявить занавески… Главное — вовремя делать невинные глаза: «Ах, не придирайтесь! Только это и скрашивает мое печальное существование!»

СМЕШНЫЕ ЛЮБОВИ

12 сентября 2005 г.

Подслушала, как Джош описывал меня своему приятелю:

— У меня мировая тетка! Ей почти сорок лет, а выглядит на все сто.

Непонятно, почему они не сошлись характерами с Ронским-Понским? Ронский проявляет любовь ко мне в том же духе: писает от восторга мне на ноги.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

1979 г.

Свою школьную любовь, Вову Запаскина, я любила целых семь лет.

Это сейчас на него тошно смотреть — прикормленный депутат Мосгордумы. А когда-то Запаскин был опасным человеком… Когда-то от одного его взгляда у девушек трепетали сердца и снижалась успеваемость.

Меня Запаскин не любил, и за это я его била. Его бабушка — строгая дама с широкой, как стол заседаний, грудью — почти еженедельно требовала у моих родителей выдачи преступницы. Папа в экстрадиции отказывал, ибо не верил, что я способна выкручивать мальчикам руки со словами: «Жри землю, гад!»

Чего я хотела от Запаскина? На пение романсов под окном рассчитывать не приходилось: мы жили на девятом этаже. Дуэль? Но Запаскину было до лампочки, что физрук говорит даме «кобылица».

К девятому классу я была уже согласна на простое «I love you». Вместо этого Запаскин влюбился в златокудрую Ковязину.

Я его понимала. Ковязина давала ему списывать алгебру. Что я могла противопоставить ей?

Мы с Запаскиным дежурили в кабинете химии. Он мыл первый и второй ряд, я — третий и середину.

— Запаскин, — сказала я, отжимая мокрую тряпку в ведро. — А ты знаешь, что такое эротика?

Запаскин поднялся из-под парты.

— Чё?

Кажется, тогда я впервые поймала на себе заинтересованный взгляд мужчины. Железо надо было срочно ковать, и я вывалила на бедного Запаскина все, что знала по данному вопросу. Поздние рассказы Бунина, уличные анекдоты и самиздатовская «Тысяча и одна ночь» произвели должное впечатление.

Давно стемнело, а мы с Запаскиным все сидели друг напротив друга и беседовали о греховном.

— «И возлегли они на ложе любви, и познал он ее», — шептала я.

— А хочешь, я тебя спирт научу разводить? — интимно поинтересовался Запаскин. — Химичка его под замок прячет, только она не знает, что у ее стола крышка снимается.

Он перелил ворованный спирт в колбы. Его локоть касался моего локтя, а левый ботинок наступал на мою туфлю. Но я ничего не замечала — сердце билось, руки тряслись.

Мы отсалютовали колбами великим химикам на стене.

«Я его соблазнила! — пронеслось у меня в голове. — Он специально предложил мне выпить для храбрости».

Его лицо покачивалось в опасной близости. Этот высокий лоб, эти чуть наметившиеся усики, эта длинная челка…

Он почему-то медлил. Видимо, ему нужен был внешний толчок.

— Запаскин, чего ты хочешь больше всего на свете? — тихо спросила я.

Он медленно прикрыл глаза.

— Честно?

— Честно.

— Стать моряком.

В ту ночь я его так и не познала.

Сначала Запаскин рассказывал мне про море, потом блевал в химичкину раковину, а потом пришел сторож и сказал, что напишет на нас докладную.

НЕИЗМЕННЫЙ ПЯТАК

22 сентября 2005 г.

Когда мы с сестрой Лелей начинаем что-то искать, то всегда находим не то, что надо. Ищем тапочки — обнаруживаем книжку «Секс для чайников».

Джош поспешно тыкает пальцем в сторону пятилетнего соседа, зашедшего к ним на пирожки:

— Это его!

Я раскрываю книгу на первой странице: «Моему дорогому бэйби в день рождения. С любовью, С.К.».

— Я же говорил, что это его, — торжествует Джош. — Это подарок от Санта-Клауса.

Если мы ищем, куда Ронский-Понский зафигачил стухшую кость — то находим компрометирующие письма моего бывшего клиента. Несколько лет назад я бы душу за них продала. А сейчас… У него камни в почках, уретрит и нервный тик. Сейчас его может скомпрометировать только анализ мочи с повышенным содержанием лейкоцитов.

Неделю назад мы искали мелочь — чтобы платить за парковку. Но вместо этого Леля обнаружила настоящий советский пятак.

— Помнишь, в Москве метро стоило пять копеек? Кидаешь пятак в турникет и идешь.

— А еще карманники затачивали пятаки с одной стороны и резали ими сумочки в автобусах.

— А еще студенты клали пятаки под пятку — на счастье.

— А еще их прикладывали к синякам.

— А дядя Боря на спор сгибал пятак зубами.

— А дядя Петя получал в пятак от жены.

— А помнишь, как мы подложили пятак на трамвайные рельсы?

— А потом нас участковый поймал, и мы делали глаза по пять копеек: «Это не мы!»

Мы вспоминали пятак как усопшего на поминках — страстно и со все возрастающей нежностью. Решили почистить его, вставить в оправу и носить по торжественным дням. Но Джош все испортил. Сегодня выяснилось, что он продал наши воспоминания на интернет-аукционе — за доллар двадцать пять центов.