Тень на обороте - Юлия Сергачева

говорят, что вроде является он на Поганом острове? Как ж это?

— Ну, колдун же! Мало ли чего они могут…

Например, выжидающе помалкивать, затаившись в десяти шагах. Тут не поспоришь — поведение типичное для колдунов и чудовищ.

Они прошли мимо, путаясь в разросшихся сорняках, и углубились в чащобу. За спинами болтались почти пустые, сдутые, как воздушные шары, рюкзаки. Объемистые, надо заметить.

Я перевел дыхание, когда они канули в зеленых зарослях. Никак охотники за сокровищами мертвых? Ты смотри до чего народ осмелел… Чтобы не сказать — обнаглел!

…В душном от благоухания эпифитов и влажном сумраке расселся остов разрушенной башни, звавшейся Перевернутой. Изъязвленная поверхность опор, державших почти рассыпавшийся остроконечный купол, стала неотличимой от древесной коры. Мох — изумрудный, светящийся в сумраке, свисал с уступов пышными фестонами.

За каменный козырек над входом уцепилась здоровенная тварь, напоминающая уродливую летучую мышь. Для Поганого острова ничего не бывает слишком крупным, но мышь — днем?

— Кыш! — велел я небрежно.

И удостоился недоброго, пристального взгляда круглых темных глазок. Тварь даже не пошевелилась. Похоже, не только люди обнаглели. А если вспомнить постыдный эпизод борьбы с растительностью на Черноскале…

Да что же это такое?

«Мышь» мерзко зашипела, с треском распахнула крылья и снялась с места, канув в листве. Лишь проводив ее взглядом, я шагнул в зев входного отверстия.

Как ни странно, сыростью под сводом не пахло. Пахло окалиной и горькой полынью. Стены сплошь покрывали отпечатки лиц и ладоней. Будто сотни пленников пытались выбраться наружу, протискиваясь сквозь камень, да не преуспели.

Теперь они слепо взирали на тьму, не вызывая страха. Слишком древние, чтобы интересоваться сегодняшним днем.

«… — Они кто? — спрашивала Никка замирающим шепотом.

— Жертвы.

— Оборотней?

— Людей.

— Как это?

— Их сюда приводили люди.

— Для Оборотней?

— Для того, чтобы Оборотни исполнили желания людей.

— Они так странно таращатся! — Никкино учащенное дыхание щекотало мне ухо. Глаза ее в сумраке блестели, как зеркальные игрушки — ярко, прозрачно. — Мы для них скучные?

— Скучные, — с готовностью подтверждал я. — Они тут такого навидались… Зачем им два влюбленных щенка?

— Ах, щенки? — азартно возмущалась Никка, приподнимаясь. И волосы ее, распушенные и освещенные солнцем, пробивающимся через щели в своде, сияли, словно огненная грива. — А если вот так…»

Сомневаюсь, что каменные глаза увидели нечто небывалое. Но для нас небывалым и новым было тогда все.

…Зеленоватый солнечный свет выстреливал из прорех, вымывая из сумрака обломки каменных чаш-светильников, мозаику на полу, отпечаток босой ноги в засохшей глине… Я мог бы накрыть его ладонью. У потомственной рыбачки Никки ступни маленькие, как у императорской дочери Ялирэли.

В дыры свода над головой запустил ветки подранник. Длинные пальцы растения, словно капли крови, усеяли мелкие алые ягоды, опутанные канителью прозрачной паутины.

Давно я здесь не был. С прошедшей весны? Нет, скорее с прошлой осени… А воздухе растворен запах прели и потревоженного дерна, словно люди только что ушли. Вот если закрыть глаза (я закрыл), то можно представить, что к невнятному шелесту листвы примешается легкий, тщетно сдерживаемый смех. И что тонкопалые ладошки накроют сверху веки…

«…— Привет!

— Почему так долго?

— Мы же только вчера…

— Все равно долго!..»

Ветер благодушно теребил листву. Перекликались птицы. По обнажившемуся запястью щекотно полз паук.

И все.

Зло и назойливо заворочалась боль над сердцем. Может, амулет не дает покоя, а может… Не глядя, я потянул руку вверх и содрал с подранника горсть ягод. Прожевал, морщась от горечи и чувствуя, как немеет язык. Через минуту боль растаяла, сменившись ватным оцепенением.

Как болеутоляющее плоды подранника, безусловно, годны, но вызывают паралич на несколько минут, а если слегка переборщить с дозой, так останешься окаменевшим навсегда. Да и от душевных ран ягоды не помогают.

* * *

…Стоило покинуть защиту каменного свода, как солнце, едва разбавленное зеленью крон, брызнуло в глаза, заставив снова жмуриться. Уже прошло пять лет, как мы встретились с Никкой и больше года, как расстались… Она уехала куда-то на север.

«Понимаешь, я не могу здесь больше…» — Что-то недоговоренное стояло в блестящих Никкиных глазах, как ледок на воде, не давая нырнуть в глубину души.

«Понимаю», — обронил тогда я как можно безучастнее, и во взгляде ее лед застыл, утрачивая хрупкую прозрачность.

«Если что-то пойдет не так, я вернусь весной домой, — в сторону сказала она. — В крайнем случае к исходу лета…»

— Что ж, — произнес я вслух, озадачиваясь новой интонацией в собственном голосе. — Ни весной, ни на исходе лета. Удачи тебе там, Никка.

Царапнуло странное чувство. Зависть к чужой свободе? Прикосновение к несбывшемуся? А все-таки она могла бы послать хотя бы весточку, что жива и невредима. Или она посылала, а я не… Я встрепенулся, хлопнув себя по лбу. Ну, конечно! Даже если Никка и возвращалась на остров, то не обязательно в развалины. Мне бы стоило спуститься к берегу. Туда, где она обычно причаливала на старой отцовской лодке!

…Так. Все-таки этот остров безобразно мал, — размышлял я через несколько минут, с отвращением наблюдая за уже знакомой парочкой, что-то увлеченно копающей на склоне. Обойти их было невозможно — справа и слева разросся угрожающе пышный терновник.

— …да нету здесь ничего! — недовольно ворчал долговязый, долбя почву попеременно гарпуном и лопаткой. — Зря мы сюда… Полдня потеряли, ничего не накопали.

— Ну как же! Шлем нашли, — второй пришелец продемонстрировал нечто смахивающее на мятый жестяной таз.

На человеческую голову вряд ли напялишь. Латы боевой черепахи?

— Толку с него — дырявый весь, — долговязый тоже не оценил находку. — Да и не стоит его брать. Все равно что мертвеца за собой тащить. Сказано же — или золото, или ничего. Проклято тут все.

— Так уж и ничего… На шлеме каменья хорошие. Может, Бун скостит часть долга, — мелкий старательно ковырял ножом краешек «таза».

— Ну да. За гнилую сеть с потопленного баркаса… Да нам таких каменьев знаешь сколько надо?

— А Збор говорил, что сам видел у Булдыги золотые монеты. И что тот хвастал, что дочка его, знает, где еще взять.

— Ну, мало ли чего он наплетет. Збор тоже, как Булдыга, глаза не продирает.

— Так ведь было у них золото! — меньший даже руками всплеснул, сыпанув земляное крошево с лезвия лопаты. — Не зря ж воры в Булдыгин дом залезли! Люди говорили, целый кошель забрали, полный до краев. Хотя, врут поди, — все же прибавил он с сожалением.

Отступив было назад, я остановился. В распахнутом зеве рюкзака, обмякшего чуть в стороне от занятых раскопками пришельцев, торчала оплетенная кожей фляга из рыбьего